Читаем Путь в небо онлайн бесплатно

Планер делает небольшой разбег по склону горы и легко отрывается от земли. Восходящий поток поднимает его всё выше и выше. Из пилотской кабины я вижу, как синяя черта горизонта будто отступает, открывая передо мной широкую панораму. Внизу, у моря, живописно раскинулся Коктебель с правильными рядами белых домиков Высшей планерной школы Осоавиахима, дальше расстилается бурая, выжженная крымским солнцем северная долина, а справа - море, синее и безбрежное. Однако на эту красивую панораму я бросаю лишь мимолётный взгляд. Всё моё внимание сосредоточено на пилотировании. Чтобы выполнить задание - не менее 15 минут парения и посадка точно у «Т» - я должен летать вдоль гребня горы, туда и обратно, не теряя высоты.

Парящий полёт на прекрасном, послушном аппарате наполняет меня восторгом, и я чувствую себя почти властелином воздушной стихии. Но это блаженное состояние длится недолго. Сильный северный ветер, который так благоприятствует парению, несёт с собой белесые лохматые облака. Занятый переживаниями, я не заметил, как оказался среди них. И земля и море исчезают из глаз, скрытые серой, непроглядной мутью. На козырьке кабины бисером оседают капельки влаги.

Я немного пугаюсь, крепче сжимаю ручку управления: ведь летать в облаках я ещё не умею, и это для меня серьёзное испытание. К счастью, оно скоро кончается. Я выскакиваю из облака, продолжаю парить положенное время, а затем сажусь точно у «Т». Ко мне подбегает мой инструктор Михаил Романов, невысокий, плотный, с простым русским лицом. Он крепко стискивает мою руку, поздравляет с окончанием школы, с присвоением звания инструктора-планериста.

С того памятного дня прошло более двадцати пяти лет. С планера я перешёл на самолёт, стал лётчиком-испытателем. Теперь, пилотируя и тяжёлые многодвигательные корабли, и сверхзвуковые истребители, я по-прежнему увлекаюсь планеризмом и всегда с благодарностью вспоминаю школу Осоавиахима, которая привила мне первые лётные навыки, научила хладнокровию и мужеству.

По себе знаю, что планеризм - это лучшая подготовка для лётчика. Ведь современный самолёт с мощными реактивными двигателями и совершенной аэронавигационной аппаратурой почти не зависит от ветра и погоды. Планерист же, борясь с воздушной стихией только своим искусством и хладнокровием, совершает перелёты в несколько сот километров, держится в воздухе десятки часов и поднимается в стратосферу. Планеристы выполняют и смелые экспериментальные полёты.

Таков был, например, полёт Ивана Карташова перед грозовым фронтом. Грозовые тучи, несущие в себе электрические заряды огромной мощности, и воздушные вихри страшной силы опасны и для больших реактивных самолётов, которые их всегда далеко обходят. А Карташов на хрупком планере, забуксированном на высоту самолётом, смело устремился навстречу опасности. Искусно используя воздушные потоки, клубящиеся впереди тучи, планерист спокойно летал вдоль грозового фронта, мчась вместе с ним со скоростью урагана. С земли маленький планер, летающий перед огромной тёмно-синей тучей, полыхающей ослепительными молниями, напоминал мотылька, порхающего возле огня. Один неверный манёвр пилота - и планер мог оказаться в грозовом фронте, где его мгновенно разломало бы на куски. Но Карташов был отличный планерист, опытный, хладнокровный. Наблюдая вблизи грозовые явления и изучая особенности полёта в столь необычных условиях, он парил перед тучей до тех пор, пока она не рассеялась.

В Коктебеле, в Высшей планерной школе, где я остался работать инструктором, велась и испытательная работа. И однажды на мою долю выпал необычный испытательный полёт. Следовало проверить в воздухе расчёты конструктора на максимально допустимую скорость на планере типа «Рот-Фронт-1». Если превысить эту максимально допустимую скорость, наступит вибрация и аппарат будет разрушен.

День[1] испытаний запомнился мне навсегда. Стояла чудесная крымская осень с ясными, но нежаркими днями. Ветер дул ровный, сильный. Он поднимался после полудня, стихал к вечеру и ещё не пригнал серые осенние тучи. В такую погоду выполнять парящий полёт - большое удовольствие.

Когда я пришёл на аэродром, то планер и самолёт, который должен был забуксировать его на нужную высоту, стояли уже на старте. Все провожавшие меня в воздух слегка волновались, хотя и скрывали это. Я не боялся опасности и верил в себя, верил, что в случае необходимости сумею воспользоваться парашютом. Однако меня сковывало какое-то нервное напряжение, ожидание неизвестного.

- Ещё не поздно, - говорит конструктор планера[2]. - Может, бросим всю эту затею?

- Всё будет в порядке, - успокаиваю я его и надеваю парашют.

Миша Романов помогает мне. Потом он по инструкторской привычке сам проверяет подгонку подвесной системы моего парашюта и дружески хлопает по плечу.

- Лети, брат Серёжа! Ни пуха, ни пера.

...Самолёт, описывая широкие круги, поднимает мой планер всё выше и выше. Вот уже стрелка альтиметра показывает 2500 метров над точкой взлёта. Высота достаточная. Я отцепляюсь от буксирного троса. Самолёт быстро проваливается вниз и уходит в сторону. В воздухе я остаюсь один. Подо мной, ставшая привычной и близкой, панорама Южного Крыма: долина Узун-Сырта, море с белой полоской прибоя у берега, вдали домики Отуз и силуэты Крымских гор, поднимающихся из-за чёрных скал Карадага.

Пора начинать испытания. Я смотрю на указатель скорости. Он показывает 65 километров в час. Плавно отжимаю ручку управления от себя. Планер опускает нос к земле и начинает пикировать. Скорость быстро возрастает: 100, 120, 150, 200... Пока всё нормально, никаких вибраций планера не наблюдаю. Но всё же бросаю быстрый взгляд на крылья. Нет, не заметно, чтобы они дрожали. Но вот свист встречного воздуха переходит в звенящий гул, напоминая звук туго натянутой гигантской струны. Скорость - 220 километров в час. Крылья планера начинают слегка дрожать. Больше я ничего не успеваю зафиксировать. От стремительно нарастающей вибрации высокой частоты планер словно взрывается. С треском отрываются крылья, и страшная сила, оборвав крепящие ремни, выбрасывает меня в воздух. Мне удаётся сохранить спокойствие. Я берусь за вытяжное кольцо парашюта и думаю, что сразу открывать купол нельзя: зацепит обломками планера. Перебарываю желание мгновенно вытянуть кольцо и делаю задержку. А когда парашют открывается и прекращает стремительное падение, сердце переполняется буйной радостью: «Спасён!» И море, и солнце, и земля кажутся мне чудесными, неповторимо прекрасными.

Я приземлился рядом с остатками развалившегося аппарата, отстегнул подвесную систему парашюта и собрал купол так, как этого требует инструкция. Потом присел на нагретый солнцем камень, вынул папиросу, закурил. Было очень приятно чувствовать, что наконец находишься на прочной земле. Но испытательный полёт, хоть он и закончился вынужденным прыжком с парашютом, оставил небывалое ранее ощущение творчества. И это заставляло звучать в душе какие-то особые струны, вызывало радость и большое моральное удовлетворение. И именно тогда, сидя среди обломков своего планера, словно моряк, потерпевший кораблекрушение, я впервые подумал о профессии лётчика-испытателя как о желанной и для меня совершенно необходимой.

Через несколько дней после испытания планера «Рот-Фронт-1» в школу пришла телеграмма. Мишу Романова и меня срочно вызывали в Москву. С грустью расставался я с товарищами, со школой, которая сделала меня авиатором. И до сих пор Коктебель и крымское небо дороги мне, как отчий дом, как воспоминание о прошедшей юности.

Во время Великой Отечественной войны я был призван в армию и направлен в специальную часть, где испытывалась новая техника воздушно-десантных войск. Часть располагалась на одном из подмосковных аэродромов, в зоне действия мощной противовоздушной обороны столицы. Здесь строго соблюдались правила маскировки. Ангары и служебные помещения были камуфлированы и стояли пятнистые, полосатые, будто изменившие свою форму и размеры. Для укрытия личного состава во время вражеских бомбардировок возле стоянок самолётов и жилых зданий были отрыты глубокие щели и блиндажи.

В новой части было много знакомых планеристов и среди них - известные рекордсмены Павел Савцов, Виктор Ильченко, Григорий Малиновский, Всеволод и Михаил Романовы, Павел Еремеев, Виктор Выгонов. Они испытывали десантные планеры. Приступил и я к испытательной работе.

...Через некоторое время на наш аэродром привезли какой-то летательный аппарат, тщательно закрытый брезентом. Когда брезент сняли, многие удивились. Представьте себе танк, к которому приделаны крылья и хвостовое оперение.

Сразу же разгорелись ожесточённые споры. Идея применения танка-планера многим казалась заманчивой.

- Вообразите, - говорили они, - что ночью самолёт забуксирует этот аппарат к крупному тыловому аэродрому противника, который находится в районе действия наших партизан. Здесь водитель танка, он же планерист, отдаст буксирный трос, бесшумно спланирует на аэродром, сбросит крылья и хвостовое оперение и начнёт давить гусеницами вражеские самолёты, а огнём пушки и пулемёта уничтожит лётный состав. Окончив операцию, «летающий танк» благополучно уйдёт на соединение с партизанами, которых об этом заранее предупредят. Ведь охрана аэродромов не имеет противотанкового оружия, а автоматный и пулемётный огонь бронированной машине не страшен.

- Всё это хорошо, - возражали им, - но танк, приделай к нему хоть четыре пары крыльев, не сможет лететь. Форма танка совершенно не аэродинамична. И если он даже оторвётся от земли, то в воздухе не выполнит и простого разворота.

Я не был склонен согласиться с этими доводами, зная все расчёты конструктора. Ведь испытывать в воздухе «летающий танк» предстояло мне.

...Раннее утро. Солнце ещё не взошло, но на нашем аэродроме уже кипит работа. Снуют бензозаправщики и автостартёры, гудят моторы - техники готовят машины к предстоящим полётам. Я докуриваю папироску, по старой авиационной привычке тщательно затаптываю окурок и иду к «летающему танку». На его броне ещё блестит роса, башня развёрнута назад, и длинный ствол пушки смотрит вдаль, на синеющий за аэродромом лес. Необычайный аппарат готов к испытательному полёту.

Уже несколько раз я поднимался в воздух на «летающем танке». Буксируемый самолётом, делал короткие «подлёты»: отрывал планер от земли, отцеплялся от буксирного троса и производил посадку. С каждым разом «подлёты» становились всё выше, крылатый танк всё дольше оставался в воздухе. Он мог летать на буксире, но, разумеется, пилотажные его качества были ограничены. Парить этот планер, конечно, был не в состоянии.

Сегодня мне предстоит более серьёзная работа: выполнить первый испытательный полёт. Все его детали уже уточнены с лётчиком, старшим лейтенантом Павлом Еремеевым. Он буксирует меня с начала испытаний и называет не иначе, как «капитаном улетающей черепахи».

- Если в воздухе встретимся с фашистскими истребителями, - шутил он, - то вся надежда на твою «летающую черепаху». С её артиллерией и бронёй мы всю гитлеровскую авиацию разгромим.

Я открываю тяжёлый люк и влезаю в танк. Освоился я в нём не сразу. Уж очень здесь всё отлично от хорошо знакомых кабин различных типов самолётов и планеров. Да и сам я, в шлеме танкиста с надетым парашютом, перед узкой смотровой щелью, прикрытой бронестеклом, имел, вероятно, необычный вид.

Больше всего неудобств для планериста доставляла узкая смотровая щель. Через неё видно очень немного. Для устранения этого недостатка конструкторы установили специальное оптическое приспособление, увеличивающее обзор в стороны. Но для того чтобы, пользуясь им, не терять ориентировки, нужно иметь значительный навык.

Я запускаю мотор танка, даю ему прогреться, включаю скорость и, лязгая гусеницами, подруливаю в хвост тяжёлому четырёхмоторному бомбардировщику[3], который будет меня буксировать.

Приближается время вылета. В наушниках радиотелефона раздаётся команда: разрешение на взлёт. В смотровую щель вижу облако пыли, поднятое винтами самолёта, буксир натягивается, планер вздрагивает и трогается с места. Стремительный разбег - и мы отрываемся от земли. Полёт начался.

Я внимательно слежу за поведением «летающего танка» в воздухе. Рулей он слушается хорошо, всё идёт нормально. Вдруг в наушниках раздаётся голос Павла Еремеева:

- Очень греются моторы. Тащу тебя к ближайшему аэродрому[4].

Крылатый танк оказался слишком тяжёлым для самолёта, и хорошо, что лететь нам пришлось недолго. Скоро подо мной стал виден небольшой аэродром.

- Отцепляй трос, - говорит лётчик.

Я выполняю команду и иду на посадку. Моё появление на аэродроме было эффектно. Все находящиеся на старте сломя голову принялись бежать к укрытиям. Они приняли «летающую черепаху» за фашистский самолёт неизвестной конструкции.

Жизнь на нашем аэродроме шла стремительным темпом. Испытательная работа нарушалась сигналами воздушных тревог, боевыми вылетами в тыл врага. События наплывали друг на друга, то грозные, то трагичные, то невероятные, почти фантастические. Одно из таких «фантастических» событий мне особенно запомнилось.

Это произошло после того, как я кончил испытывать «летающую черепаху». Наступили первые зимние дни. Снег ещё не покрыл землю, и она, прихваченная морозом, гулко отзывалась под сапогами. Мы находились на старте, наблюдали, как, отправляясь в испытательный полёт, взлетал четырёхмоторный бомбардировщик, под фюзеляжем которого был подвешен грузовой автомобиль.

Самолёт после короткого разбега без труда оторвался от земли, и тогда я увидел на оси левого колеса... человека! Он стоял без шапки, уцепившись за стойку. Встречный поток воздуха рвал на нём шинель, и её полы метались и трепетали, словно крылья какой-то фантастической птицы. В первое мгновение я решил, что у меня галлюцинация. Но нет! Все, кто был на старте, онемев от удивления, смотрели на необычайного авиатора.

Посыльный со всех ног бросился на командный пункт, чтобы по радио предупредить лётчика о неожиданном пассажире. Самолёт скрылся из глаз, а мы стали выяснять, кто же этот смельчак. Оказалось, что в воздух поднялся инженер Лев Салько, который проводил испытания. Это был молодой специалист, очень способный, любящий своё дело, но горячий, увлекающийся, быстрый на решения. Как его угораздило таким образом подняться в воздух, было непонятно.

Минут через пятнадцать самолёт вернулся и сразу пошёл на посадку. Предупреждённый лётчик прекратил испытания и подводил машину к земле осторожно, чтобы приземлиться мягко, без толчков. Но старался он напрасно. Под самолётом, возле колеса, никого не было.

- На таком морозе и пяти минут не продержишься, - сказал кто-то. И, тяжело вздохнув, добавил: - А какой хороший парень был наш Лёва!