Читаем Путь в бездне онлайн бесплатно

Корабль — сверкающая металлом башня, стоял на плоской вершине холма. Обожженная земля, вокруг него, дымилась.

На могучих ногах-амортизаторах, играло низкое, утреннее солнце.

Пахло гарью.

Сквозь клубы дыма, на его полированном боку, виднелись желтые буквы названия корабля — «Гром». Корпус корабля уже перестал раскачиваться, упираясь амортизаторами в каменистую твердь, стоял ровно. Замер.

«Гром» сел на холме в близи быстрого ручья, где они оставили машину, и теперь бегом, задыхаясь и хрипя, бежали, спотыкаясь, вверх по склону.

К спасению.

Мишка и бежал, и не бежал — как механическая кукла, он лишь позволял Сергею, тащить себя, вперед к кораблю.

Горькая пыль на потрескавшихся губах, пот, заливающий глаза, течет по лицу и шее.

— Шевелись, убьют, — хрипит он Мишке.

Сенчин оглянулся — две дюжины маленьких человечков с винтовками и в серых шинелях, уже переходили через ручей. Они приближались к большому черному валуну, откуда только что перестала доноситься, пулеметная очередь и стрелок стоял в полный рост, оставив оружие на земле. Смолкнув ненадолго, выстрелы опять защелкали — серые дымки вырывались из винтовок. Пули впились в каменистую землю, справа и позади беглецов.

На дальней стороне ручья, где съехавший с дороги длинный армейский грузовик отсвечивал зеленым, не было ни одного убитого, никто не корчился от боли, не кричал, прося о помощи.

Они добрались до трапа…

Утро. Он недавно встал с постели, тяжело и неохотно умылся, перекусил на кухне двумя бутербродами, запил их стаканом крепкого, горячего чая и теперь сидел в своей комнате — три на четыре метра, с одним окном, на шатком деревянном стуле, положив руки на обшарпанный, с облезлой, грязно-белой краской, стол. За покрытыми пылью стеклами окна, разгорался весенний, субботний день. Через открытую, покосившуюся форточку, доносилось воробьиное чириканье.

Яркое солнце пробивалось сквозь ветви растущего за окном старого, ветвистого тополя, от его лучей, пыль на стеклах окна, светилась матово и уныло.

«— Надо помыть. Стыдобища,» — подумал он.

Вспоминая об этом каждые выходные на протяжении последних лет, он словно исполнял привычный ритуал, при этом оставляя все, как есть.

В дверь комнаты требовательно постучали.

— Да!

Вошел Таок — сосед из комнаты напротив. Сегодня он был трезв и чисто выбрит, в теплых войлочных шлепанцах, черных, старых трико с растянутыми, дырявыми коленками, и расстегнутой цветастой рубахе без пуговиц, под которой виднелась белая майка.

— Здорово, племянник! — это Таок ему: — Опять ты мою кастрюлю увел, давай сюда.

— Это не я.

— Конечно, не ты. А вон там, что?

Таок указал в сторону стола, на котором сразу обнаружилась эмалированная, желтая, в крупный оранжевый горох, кастрюля.

— Моя.

Конопатое лицо Таока сморщилось, он вошел в комнату, взял кастрюлю и сунул ему под нос.

— Вот отметина! Видишь? Сколько раз говорить? Кстати, твоя вообще без одной ручки. Как ты их путаешь, не пойму.

Сидя на стуле, в пол-оборота к Таоку, он неловко развел руками, сказал:

— Хм… Извини. Это я, видимо, напутал. Темно было.

— Пить надо меньше. Кстати… — Таок воровато оглянулся на закрытую дверь и, понизив голос, спросил: — У тебя ничего нет?

Видимо, его жена Гемада, была еще дома. На прошлой неделе в их комнате разгорелась короткая ссора, после которой Таок вышел в коридор с большой шишкой на лбу. Разговоры на эту тему он избегал.

— Нет. Я бросил. Вот…

— Да? — сосед недоверчиво заглянул ему в глаза: — Опять? Как-то не верится.

— Угу. Точно.

— Тогда займи, до получки. И моей ни-ни.

Он поднялся со стула, выудив из кармана коричневого, клетчатого пиджака пару медяков:

— Когда это я твоей докладывался?

— Ну ладно, давай. Это я так. Мало ли.

Таок вышел, тихо закрыв за собой дверь. Из коридора донесся его громкий смешливый голос, отвечавший кому-то:

— У кого, у кого? У племянника, одного.

В душе ворочалась противная тяжесть из обрывочных воспоминаний и унылое чувство вины, вызванное похмельем. Он снова посмотрел на свое пыльное окно, встал, под недавно заправленной кроватью, нашел засохшую, комковатую тряпку, принес из уборной общий таз с водой и минут за пятнадцать вернул, слепым от пыли окнам, былой блеск. Отнес таз назад и снова вернулся в комнату.

Давно бы так!

Невольно залюбовался непривычно четким и красочным видом из окна, за которым рос ветвистый тополь. Доносился шум проезжающей недалеко машины и галдеж детворы внизу у дома.

Вымытые стекла блестели и отражали на неровные желтые, крашенные стены комнаты яркие пятна солнечных зайчиков, от чего ему казалось, что начало новых, давно вымученных поступков, положено. Только дела обстояли таким образом, что начинать-то было, собственно, не с чего. Совсем. Пройдут два дня выходных, он вернется на работу в порт, чтобы провести еще одну бессмысленную и тяжелую неделю в пыли и грязи. Снова клепать броню старых, давно просящихся на слом, броненосцев. В понедельник броненосец «Угрюмый», который уже две недели, как закончил капитальный ремонт и стоял в оцеплении охраны, скорее всего уведут из порта, заменив на другой. На «Угрюмом» заново установили орудия и оснастку, а матросы, как муравьи, сновали по его рубкам и палубам.

Бездействие угнетало пустотой, наполняя его раздражением и злостью на самого себя.

Он сидел на стуле, смотря в пол, доски которого давно требовали покраски, когда услышал звук открывающейся двери. Пришла Тосия Вак — шестидесяти двухлетняя женщина, с некогда черными, а теперь серебристо-белыми волосами, убранными в аккуратную, короткую косу, спускающуюся на плечи. На ней было длинное, домашнее платье с красно-желтыми цветочками и бархатные тапочки вишневого цвета. Черные, большие глаза смотрели устало, с плохо скрываемой надеждой.

— Доброе утро, мой хороший, — голос у нее глубокий, нежный.

— Доброе утро, тетя Тося.

— Завтракал?

— Да.

Она подошла к окну, открыла раму.

— Что думаешь делать сегодня, золотко?

Тосия Вак не оборачиваясь смотрела на улицу, руки она спрятала в глубокие карманы платья.

«Золотко»…

Он чувствовал себя подавленно и неловко, не зная, что ответить.

«— Золотко будет трезвиться». — подумал он и сказал с наигранным весельем в голосе.

На кухне, кто-то звенел посудой.

— Пойду, развеюсь.

— Иди, иди…

Возникло минутное молчание, от которого в комнате, как будто стало темно и душно.

Он хотел сказать, произнести слова, наполнить пространство звуком и смыслом, но слова словно исчезали, не успев прозвучать. Помолчали.

— Я приберусь тут, — она все еще стояла к нему спиной, видимо собираясь сказать то, за чем пришла, не решалась.

В коридоре за дверью, раздались слова:

— Роук-то у себя?

— Да, дома — он встал, подтянув брюки.

В дверях стояла соседка из крайней комнаты — Угла Тока. Ей было около пятидесяти пяти лет, маленького роста, полная, с короткими, вьющимися волосами, цвета соломы, в махровом халате, в теплых войлочных тапках, на носу толстые очки, в громоздкой роговой оправе. Передвигалась Угла Тока с трудом и всегда с палочкой.

Артрит.

Тосия Вак повернулась к ней лицом.

— Здравствуй, Тосечка, — и ему: — Доброе утро, Роук.

— Доброе утро, Угла.

— Утреннее собеседование? — она виновато улыбнулась, словно засмущавшись:-тогда потом зайду.

— Что хотела? Заходи. — Тосия Вак подошла к ней и ввела ее в комнату: — Как ноги?

Тосия Вак работала врачом в районной больнице.

Та пожала плечами:

— Хожу. Сегодня вроде ничего, терпимо.

— Я посмотрю, позже.

— Хорошо, когда свой доктор есть и ходить никуда не надо, — Угла Тока рассмеялась смехом человека, которому часто и много отказывали в просьбах, но который вынужден снова и снова просить.

— Тебе в магазин, что ли? — спросила ее Тосия Вак.

— Да, вот хотела попросить Роука, только он и помогает мне, колченогой. — Она горько рассмеялась: — Просила как-то этого конопатого Таока, так такого наслушалась…

— Чего купить? — спросил он ее.

— Роук, — она протянула ему деньги и листок бумаги, сложенный вдвое: — Вот, тут список.

Он выслушал про хлеб, кефир и аптеку, кивал, крутя в руке ее записку, а она, улыбаясь, снова помянула «конопатого», свои больные ноги и отзывчивость Роука, за которую жизнь его в конце-концов вознаградит.

Вознаградит его, да, конечно. Именно так.

Кто-бы сомневался.

Угла Тока ушла.

— Ладно, пойду, — он развернулся к двери, когда Тосия Вак сказала:

— Постой. Я, что хотела сказать, — она подошла к нему и заговорила, стараясь скрыть волнение: — Я — врач и много чего видела. Были случаи, когда человек несерьезно болен — пустяк, но этот пустяк сводит его в могилу. Или наоборот, думаешь, что больной помрет, не надеешься уже, а он, смотришь, идет на поправку, цепляется и… Надо цепляться, золотко, даже когда нет надежды.

— Я знаю. Тетя Тося я…

Он всегда ее так называл — Тетя Тося.

— Тетя Тося! — передразнила она его, и дернула за рукав рубашки: — Бороться надо. Надеется надо. Нельзя опускать руки, и самому опускаться.

— Я уже…

— Да, ты — уже. Возьми себя в руки. Все, иди. Я приберу у тебя. Окно, смотрю, вымыл. И то хорошо.

Сняв пиджак и повесив его на горбатую спинку шаткого стула, он вышел из комнаты, взяв белую, вязанную авоську, в полутемном коридоре, освещаемым лишь окном из кухни, прошел в прихожую, обулся в свои темного цвета разбитые ботинки и через минуту оказался на улице.

Солнце отражалось в лужах и окнах, игриво бегало в стеклах проезжающих по дороге машин, запах влажной земли и молодой зелени, повис в прозрачном, утреннем воздухе, смешиваясь с вонью проезжавших мимо, машин. Из-за стола во дворе, где собралось несколько его соседей, слышались голоса и стук домино. Его заметили, кто-то выкрикнул:

— Роук!

Он махнул в ответ рукой и не сбавляя шаг, завернул за угол дома, пригибаясь от свисающих низко тополиных веток.

Улица встретила его шумом и движением. Стая голубей взлетела с тротуара и шурша крыльями, устремилась на крышу ближайшего барака, где утреннее солнце весело плясало в окнах второго этажа и там в сиянии отраженного солнца, подобно загадочной нимфе, круглолицая, молодая толстуха, положив на подоконник свои пышные, вываливающиеся из белого сарафана груди, щурясь, смотрела вниз на прохожих.

Люди шли с той неторопливостью, которая присуща им в выходные дни. Никто никуда не бежал сломя голову, опаздывая.

Он с наслаждением закурил первую за сегодня папиросу, двинулся по тротуару, мощенному щербатым булыжником к аптеке, что находилась с торца выкрашенного зеленой, свежей краской, двухэтажного, деревянного барака. Поравнявшись с большой лужей на дороге, он успел отскочить в сторону, когда гремящий бортами грузовик с плоской, рифленой мордой, расплескивая лужи по тротуару, проехал, оставляя после себя смрад выхлопных газов.

Ветер переносил теплый воздух, весеннее солнце радовало своим светом и блеском, обещая скорое лето.

В такие дни, настроение всегда неоправданно хорошее, кажется, будто жизнь еще улыбнется удачей и все каким-то чудесным образом наладится, хотя ты прекрасно знаешь, что чудес в этой, самой жизни, нет и быть не может…

Купив в аптеке нужную Угле Токе мазь, — маленькую, стеклянную баночку с белой от руки исписанной этикеткой, он, пройдя до перекрестка второй и четвертой улицы, заскочил в продуктовый магазин, номер двенадцать — небольшой, с высокой, грязной витриной, за которой виднелись, разложенные на лотках, фрукты и овощи. В магазине крепко пахло луком и чем-то несвежим.

Очередь из пяти человек прошла быстро, но средних лет тетка в длинном, сиреневом платье и красной шляпке, с белой ленточкой по бокам, затеяла спор с продавщицей — немолодой, полной, с ярко-накрашенными губами, и спор этот, быстро и уверенно, перерос в скандал.

Слушая перепалку двух женщин, он терпеливо ждал своей очереди, и вскоре вышел из магазина, наполнив вязаную авоську хлебом, двумя бутылками кефира и свежей зеленью.

Возвращаться домой сразу он не хотел. Закурив папиросу, и держа авоську в левой руке, он пошел вниз по улице, начав короткое утреннее путешествие.

Это был район касты рабочих в черном городе, носивший романтическое название — Ясная гавань. Черные кварталы.

Пройдя еще несколько бараков, из открытых окон которых доносилась музыка патефонов, вышел к скверу.

Под высокими кленами раскинувшими свои ветви, стояли деревянные скамейки. Народу сегодня в сквере было немного — три молодых мамы, расположились с детьми на ближайшей к нему скамейке, следующую дальше по скверу, в жидкой тени деревьев, заняла пожилая чета. Он направился в глубь сквера, шагая по булыжному тротуару, наслаждаясь окружавшим его покоем.

Прямо перед сквером, на углу просторной площади, стояла красная, видавшая лучшие времена, пожарная машина с поднятым капотом и под ним торчал тощий зад пожарного-водителя в грязных, светло-зеленых, форменных брюках. Чуть в стороне, слева, четверо молодых парней, уже навеселе, неторопливо шли к автобусной остановке, расположенной у ближайшего барака.

Ветер беспорядочно гонял по булыжникам площади, обрывки газет и прошлогоднюю листву.

Остановившись, он закурил папиросу, затянулся, медленно выпустил облако серого дыма и собрался было шагнуть к скверу, как вдруг увидел ее.

Прошло столько лет, но он узнал ее сразу. Она почти не изменилась. Девушка, превратившаяся в зрелую женщину, чуть располневшую в бедрах и груди. Те же ямочки на румяных щечках, изгиб светлых бровей, глаза…

Ее пшеничного цвета волосы до плеч колыхал ветер, она, глядя куда-то в сторону, неторопливо шла, щурясь от солнца. Белое платье, которое слегка задирал ветер, едва прикрывало обнаженные колени. Кремового цвета туфли блестели. Правой рукой она придерживала узкую лямку, маленькой, черной сумочки.

Он, растерявшийся, замер, потрясенный внезапной встречей, смотрел на нее широко открытыми глазами, разглядывая, боясь, что ошибся. Даже видя ее перед собой, он все еще не верил, что это она. Чувства его смешались и, словно не желая спугнуть призрак, он сделал в ее сторону первый, робкий шаг.

Видимо, потеряв интерес к тому во что всматривалась, женщина повернула голову. Их взгляды встретились. Она его не узнала. И вот, секундой позже, ее внимание привлекли играющие неподалеку дети.

Их разделял какой-то десяток шагов и она посмотрела на него опять.

На этот раз она всмотрелась в его лицо, и сначала в ее скользящем взгляде отразилось недоумение, смешанное с раздражительностью, но потом, спустя мгновение, она его узнала.