Читаем Путь Тесея онлайн бесплатно

Течение жизни сплетает судьбы отдельных людей в одну бесконечную ткань, от времён охоты на мамонтов до наших дней. Однако в героическую эпоху древней Греции, когда история была устной, да и не наукой вовсе, а наполовину сказкой, это суровое полотно поблескивало и золотыми нитями. Ведь боги позволяли себе вмешиваться в человеческие дела, порой судьбоносно, иной раз убийственно, а чаще в поисках плотских утех.

Именно поэтому мне придётся рассказ о великом Тесее начать с событий, предшествующих его рождению, ведь они, независимо от правдивости ходивших о них в народе мифов, определили характер этой замечательной личности – героя-реформатора Древней Греции и героя этого романа.

ПРЕДБЫТИЕ ТЕСЕЯ

Глава 1

Дельфы, Трезен

Царь Питфей разгадывает прорицание Пифии

Так уж получилось, что в мифах древних греков, отнюдь не знатоков физиологии человека, у Тесея оказалось сразу два отца. Первый из них, царь Афин Эгей, зачал его, будучи уже в сравнительно немолодом возрасте и под конец нешуточного похождения.

Женатый уже во второй раз, на хохотушке Халкиопе, дочери покойного царя феаков Рексинора, царь Эгей в свои сорок пять лет не имел детей, и его это беспокоило. Не то чтобы он обожал орущих грязнуль-младенцев, его тревожили племянники, сыновья его брата Палланта, открыто обещающие лишить Эгея трона как бездетного. И тут-то у царя возник замысел обратиться к Пифии, чтобы узнать, родится ли у него сын.

Неизвестно, когда именно возникла у царя Эгея это идея. Древние греки не имели тогда летоисчисления, несколько позднее они начали указывать года, ориентируясь на количество прошедших Олимпийских игр. Так что каждый считал года собственной жизни, начиная год с середины лета, и о большей точности не мечтал. Конечно, купцы и путешественники, бывавшие в Египте, могли бы соотнести события греческой истории с вехами египетской хронологии, где летоисчисление велось по годам жизни очередного фараона, но такое никому не приходило в голову. А вести счёт по годам жизни собственных царей не имело смысла: царства были тогда маленькие, и властителей слишком много.

Итак, царь Эгей дождался тогда ранней весны и, прихватив с собою десяток гоплитов и двух рабов, отправился в Дельфы, рассчитав время так, чтобы оказаться у оракула на день рождения бога Аполлона, в единственный день в году, когда можно было задать вопрос Пифии. Он пешком поднялся в горы к Дельфам и после короткого отдыха благополучно прошёл очистительные церемонии, в том числе омылся в Кастальском источнике, чьими чистыми струями обратилась некогда нимфа Касталия, спасаясь от Аполлона. Принёс в жертву Аполлону чёрного ягнёнка, вручил жрецам дары для могучего бога и теперь смиренно ожидал своей очереди в цепочке жаждущих получить прорицание.

На всякий случай царь Эгей постился с утра и вот уже второй день подряд не брал в рот ни капли вина. Голова поэтому у него, несмотря на волнение и страх, оставалась непривычно ясной, и мысли бежали прозрачной гурьбой.

Он видел, как в храм Аполлона прошествовала Пифия. Босая, в лавровом венке и роскошных златотканых одеждах (и никаких змей в причёске и на плечах, ни живых, ни бронзовых!), однако не очень уже молодая, с отвислой грудью, редкими и полуседыми распущенными волосами, она скрылась в храме. Царь Эгей испугался. Не в добрый час он оценил целомудренную Пифию как женщину!

Он знал, что прорицательница проходит сейчас наосом, внутренним пространством храма, минует большое мраморное, резьбой украшенное яйцо с усеченными верхом и низом. Это – омфалос, камень, обозначающий «пуп земли», и говорили также, что он и есть тот самый камень, который богиня Рея дала проглотить своему мужу Кроносу вместо младенца Зевса. А жрица успела миновать большую статую Аполлона, а теперь спускается в знаменитый священный подвал, где расположена сокровищница, и куда, в отличие от наоса, где он уже побывал лет десять тому назад, любопытному царю Эгею никогда не удастся заглянуть. Пусть туда могут войти только жрецы храма и очередная Пифия, но почему не выспросить у знающих людей, что в этом адитоне спрятано? Вот и царю Эгею известно, что там есть расщелина в скале, а из неё поднимаются сернистые испарения. На краю этой трещины в скале бьёт священный ключ Кассотида, рядом растёт лавровое дерево и стоит высокий треножник красной меди. Говорили, что под полом адитона зарыт саркофаг, а в нём пепел змея Пифона, побеждённого и сожжённого на месте храма могучим Аполлоном.

Царь Эгей стоял третьим в очереди, после персидского вельможи и богатого купца, судя по его речи, из дальней колонии. Не желая видеть одетого с варварской роскошью перса, неподвижно застывшего между двумя колоннами, перед закрытой дверью входного портика, царь закрыл глаза. Так легче было представить, как два жреца ловко усаживают Пифию на треножник, и её оплывшее тело под хитоном некрасиво обтекает сиденье… Тьфу ты! Царь Эгей попросил прощения у Аполлона, а заодно и у Пифии, снова сосредоточился, и мысленно увидел, как задрожало лавровое дерево, предлагая для обряда свои острые листочки. Один жрец с поклоном отломал веточку с листками и дал Пифии в правую руку, второй набрал в чашу воды из Кассотиды, и вот уже чаша у неё в левой руке. Прорицательница пьёт, жует лавровые листья. Теперь надышится испарений – и будет готова перенять у Аполлона частицу его божественного всеведения. Лавровое дерево перестанет содрогаться, и жрецы, пробормотав молитвы, поднимутся по ступенькам…

Царь Эгей открывает глаза. Видно, он слишком медленно воспроизводил происходящее в святилище: перед портиком уже не громоздится персидский вельможа, остались только его слуги, один с большим пёстрым зонтиком, второй с опахалом из павлиньих перьев. Рядом со слугами нетерпеливо топчется купец. Спиной чувствуя нетерпение очереди, царь Эгей продвигается на несколько шагов вперёд. Снова опирается на свой витой посох и задумывается теперь о том, не навредит ли гаданию его неуёмное любопытство. Быть может, и навредит, однако отношения с богами у человека всегда и во всём, как давно замечено, повторяют проявления его нрава касательно обычных людей, тех же соседей или подданных. И разве не сами боги сделали его таким любознательным?

А время тянется. Царь Эгей приходит к выводу, что занятая заказчиком гадания позиция – от тупого равнодушия к таинственному обряду и до разведывания его малейших деталей – не должна влиять на результат и его достоверность. Дело заказчика – телячье, а по-настоящему прорицание зависит от Пифии и жрецов, её помощников, загадочно связанных с самим Аполлоном, хозяином Дельф. Между тем, детали обряда просто завлекательны. Например, почему с его началом начинает дрожать лавровое дерево? Уж не потому ли, что пепел змея Пифона обращается снова его живым телом, и оно пытается выбраться из каменного саркофага? Что именно происходит с Пифией, надышавшейся серными испарениями – пьянят они её или отравляют? Или это вода из источника хмельная?

В дверях появляется персидский вельможа. На части его холёного лица, оставленной открытою над большой бородой, заплетённой в мелкие косички, ничего не удалось прочитать. А купец исчезает внутри, и царь Эгей теперь уже у самых дверей, под огромной деревянной буквой «Е». О Аполлон Предстатель, что бы она означала? Если числовое значение буквы «эпсилон» – пять, то пять пальцев? Едва ли, слишком просто, да и у блистательного Феба столько же пальцев, сколько у людей. Первая буква от вопросительной частицы «», то есть намёк на то, что здесь спрашивают у оракула? А на вторую букву, «», что ж, дерева жрецы пожалели? Стоит ли голову ломать, когда за такую плату можно и просто у жреца… О!

Из храма выскочил купец, сделал два шага, застыл статуей. Лицо багровое, явно ошеломлён. Мимо него по-хозяйски протискивается жрец. Тот самый, что дары принимал. Легко кланяется Эгею и за локоток двумя пальцами взявши, увлекает в наос.

– Так ты, святой слуга божий, говоришь по-персидски? – на ходу полу-спрашивает, полу-утверждает царь.

– Нет, благородный Эгей, но я говорю по-египетски и могу объясниться на арамейском. А вот товарищ мой Орнит знает и персидский, и коптский, и даже этрусский. Иначе нам нельзя… Но скажи мне, с каким вопросом ты желаешь обратиться к оракулу?

Эгей отвлёкся было, разглядывая диковинки наоса, где уже побывал с десяток лет тому назад, однако сосредоточился и чётко выговорил давно заученное:

– Даруют ли благие боги мне сына-наследника?

Жрецы переглянулись, потом один за другим скрылись за постаментом статуи Зевса-Мойрагета. Эгей помнил, что там спуск в запретный адитон. У него перехватило дыхание, в ушах зазвенело, перед глазами поплыли полупрозрачные червячки. Да стоит ли так волноваться? Он прожил бездетным столько лет, доживёт как-нибудь без сына оставшиеся годы… И зачем зубами держаться за царство, можно ведь устроить свою жизнь и в изгнании, если вывезти сокровищницу. Да, если спасти от злых племянников сокровищницу, а с нею излюбленные ложа и сундуки…

– Благородный Эгей! Оракул соизволил ответить на твой вопрос. Однако ты подожди ещё немного.

Серая пелена растаяла окончательно – и вот они, оба жреца. Скрываются за жертвенником чёрного мрамора, шушукаются там, будто две кумушки, даже покрикивают друг на друга. Наконец, выходят. Выпячивают животы перед царём, и названный Орнитом начинает, завывая, декламировать. У царя Эгея шумит в ушах, он просит повторить.

– Изволь, благородный Эгей. Прорицательница велела тебе не развязывать нижний край своего бурдюка, пока не вернёшься в свою страну. А для того, чтобы ты навсегда запомнил её доленосный ответ, вот, мы изложили его стихами:

Нижний конец бурдюка не развязывай, царь благородный,

Прежде, чем достигнешь ты Аттики славной.

Царь Эгей повторил вслух двустишие несколько раз бездумно, заучивая. И только после этого наклонил голову:

– Благодарю всезнающего бога Аполлона и его жрицу, наследницу великой Фемонои, за доленосное мне пророчество. И вас благодарю, мудрые жрецы.

На самом деле, получив прорицание за свои дары и немалую плату, царь далеко не был уверен в его судьбоносности. Чтобы немедленно разобраться, он, отойдя от храма, нашёл камень в тени от старого платана, уселся на него – и тут же невольно втянул голову в плечи. А вдруг к нему сейчас подбежит какой-нибудь разозлённый старикан и завизжит что-то вроде: «Да на сем святом камне Аполлон отдыхал после победы над Пифоном! Ты совершил жуткое святотатство, иноземец!». Однако обошлось, да и платан шелестел свежей листвой успокаивающе.

Итак, нельзя развязывать бурдюк внизу, пока не закончится путешествие. Почему именно бурдюк? Идёт ли речь о настоящем бурдюке? Тут царь Эгей установил, что над ним уже некоторое время склоняется его раб-виночерпий, старенький Комм, левой рукой прижимая к груди кратер с кипрским вином, только что смешанным с водой, а правой протягивая красиво расписанный глиняный скифос, любимую чашу царя. Мгновенно возникшую жажду царь поспешно залил двумя скифосами вина – прохладного и удивительно вкусного после двухдневного воздержания.

В голове у царя Эгея тотчас же прояснилось, и он прикрикнул:

– Бурдюк принеси!

И вот перед ним бурдюк с вином, полный на три четверти. Деревянной пробкой закупорена правая передняя ножка этой вывернутой наизнанку шкуры ягнёнка, стало быть, нижний конец вот он. Это место, где была задняя левая. Тут трубочка завязана – да так крепко, что изнеженным царским пальцам уж точно не развязать. А если бы удалось справиться с хитрым, навсегда затянутым узлом, что тогда? Вино вылилось бы, только и всего. И что всё это в таком случае означает?

– Убери! И налей ещё чашу.

Царь Эгей покинул гордые Дельфы и спустился в долину, так и не разгадав смысла сказанного Пифией. Он не очень был тем огорчён по нескольким причинам. Прежде всего, его радовало, что стихи, сложенные жрецами, не сильно исказили слова пророчицы. Кроме того, он не собирался развязывать никакие узлы на бурдюке, а это означало, что прямого нарушения запрета Пифии мог, во всяком случае, избежать. А самое главное, путь свой домой царь Эгей проложил не только через Коринф, богатый и развесёлый портовый город, но и через Трезен, где царствовал его давний друг Питфей, известный мудрец тех времён. На светлый разум догадливого царя Трезена незадачливый посетитель Дельфийского оракула очень надеялся.

Если не сокращать дорогу, переплыв Саронический залив, то Трезен примерно на полпути от Дельф до Афин. Пеший переход к нему, среди всё ярче расцветающей весенней природы, от цветущего миндаля к цветущим яблоням, казался царю Эгею весьма приятным – пока не вспоминалось ему, садня в душе занозой, неразгаданное пророчество Пифии. Было ему также немного обидно. Ведь, сражаясь в молодости плечом к плечу с Питфеем, славился он как воин ничуть не хуже друга, а потом сумел добиться и царства даже более обширного, чем у Питфея. Вот только, в отличие от него, не прославился как мудрец и остроумец. Однако кого в том теперь винить, кроме самого себя? И себя стоит ли винить, если таланты людям даруют боги?