Читаем Путь Пустой Руки (СИ) онлайн бесплатно

— На третьем татами состоится полуфинальный бой в категории «Мужчины, вес до восьмидесяти пяти килограмм». Красный шлем: Белов Артур, Россия. Белый шлем: Ямада Кэйсукэ, Япония!

Турнир – Открытый Кубок Азии – проходил в Токио, и все объявления здесь делались исключительно по-японски. Даже по-английски не дублировались. Так что понять, кого вызывают на татами, было той еще задачкой! Особенно учитывая, как судья-информатор коверкал наши русские имена. «Бирофу Ар’туру» – так вполне могли бы звать какого-нибудь африканца – вроде того малийца, что двадцать минут назад я вынес в четвертьфинале. Хиленький оказался негритенок – я даже вспотеть толком не успел, как рефери на площадке зафиксировал иппон — чистую победу. С японцем, небось, посложнее будет…

Мой следующий соперник стоял у противоположного края татами, заложив пальцы за верхний край кирасы — кожаного защитного нагрудника, используемого у нас в косики каратэ. Ростом он был ничуть не ниже меня с моими ста восьмьюдесятью сантиметрами — вообще, пресловутая низкорослость японцев, по ходу, не более чем миф – да и в плечах нисколько не 'yже. Задумчивый взгляд Ямады Кэйсукэ был устремлен куда-то сквозь вашего покорного слугу, в необозримую даль.

Пояс у японца был черный. Впрочем, об этом, пожалуй, и упоминать не стоило — такое впечатление, что мастерскую степень каратэ-до – первый дан — здешним ребятам присваивают просто по факту рождения в Стране Восходящего Солнца. Я утром видел на трибуне двух местных девчушек — пигалиц лет десяти-двенадцати, не старше – обе с черными поясами, прям под цвет их задорных косичек! Вот как так?! У нас в этом возрасте хоть в лепешку расшибись — выше синего не поднимешься! Я свой синий пояс в шестнадцать получил, после целых семи лет упорных тренировок, коричневый – в восемнадцать, а на черный вот только по окончании этого турнира сдавать собирался. И дело тут вовсе не в каком-то неимоверном уровне мастерства бойцов с родины каратэ — побеждают наши «цветные пояса» сверстников-японцев за милую душу: и дети в своих категориях, и взрослые спортсмены. Не всегда, конечно, но как правило. Сэнсэй мой так и говорит: бьют, мол, не по поясу… Но все равно обидно.

Секундант протянул Ямаде белый шлем, одновременно Пашка Иванов, свои сегодняшние бои уже благополучно завершивший, нахлобучил мне на голову красный и принялся возиться с шнуровкой на затылке. Шлем для косики каратэ -- штука любопытная. Сам кожаный, с прозрачным пластиковым забралом, как говорят, выдерживающим прямой удар бейсбольной битой. Может, и правда – я не проверял, но что знаю точно, от нокаута он вовсе не спасает – надо лишь хорошо попасть. Вон, давешний малиец не даст соврать.

Пашка покончил с завязками и легонько хлопнул меня ладонью по плечу. Повернувшись к своему секунданту, я поблагодарил его коротким поклоном. Иванов поклонился в ответ. Каратэ начинается и заканчивается рэй – вежливостью, уважением. Наипервейшее правило!

Снова обратившись в сторону татами, я принялся неспешно разминать кисти. Никаких перчаток: каратэ-до так и переводится с японского – «путь пустой руки». На внутренних турнирах мы иногда используем матерчатые накладки – скорее, из гигиенических соображений – но на международных соревнованиях с этим строго. По мне, так оно и правильно: голую руку лучше чувствуешь.

Тем временем, в центр площадки вышел поджарый рефери в широких штанах-юбке хакаме, судя по флажку с кленовым листом на рукаве куртки – канадец. Мельком посмотрел в мою сторону, потом перевел взгляд на японца – убедился, что спортсмены готовы – и скомандовал:

– Ака, сиро – нидзё! – то есть: «Красный, белый – выходите!»

Поклонившись, я двинулся вперед. С противоположного края татами навстречу мне пошел Ямада Кэйсукэ.

Не доходя пару шагов до центра площадки, мы оба остановились, по жесту канадца приветствовали рэй судейский столик, самого рефери и друг друга. Последовала команда:

– Сёбу иппон хаджимэ! – и бой стартовал.

Японец сразу же ринулся в атаку, очевидно, сделав ставку на яростный натиск. Но не тут-то было! Отступив всего на полшага, я благополучно избежал прямого удара в голову, выброшенную соперником ногу ловко принял на правое предплечье и тут же контратаковал. Моя передняя, левая рука скользнула по шлему противника – звук контакта, на который нередко ориентируются не самые опытные судьи, был отчетлив, но, признаться, сам удар вышел плохонький. Зато повторный – правой рукой – получился хоть куда – сильный и точно в центр стеклянного забрала японца. Комбинацию завершил звонкий маваши[1] в край кирасы незадачливого Кэйсукэ.

– Ямэ! – остановил бой рефери. – Мотоно ичи! – велел он нам вернуться на исходную позицию. – Ака: дзёдан цки – ваззари, чудан гери – ваззари! – скороговоркой выдал затем канадец и показал столику три пальца на ближней ко мне руке.

Понятно: мой первый кривенький удар рукой судья справедливо не засчитал, за второй – «цки» в верхний уровень «дзёдан» присудил очко, за попадание ногой в средний уровень «чудан» – еще два. То есть счет сразу же стал три-ноль в мою пользу.

– Тсудзукитэ хаджимэ! – дал канадец команду продолжить поединок.

Теперь японец действовал осторожнее. Чуть дернулся вперед – тут же отпрянул, притопнул ногой, имитируя атаку, но на меня не пошел. Не ведясь на эти пританцовывания, я спокойно ждал – время теперь работало на меня. Наверное, добрую четверть минуты мы неспешно кружили по татами, не предпринимая активных действий. Наконец рефери это надоело, он вернул нас в центр площадки и сердито отчитал обоих по-английски за пассивность. На упрек я ответил вежливым поклоном. Мой соперник сделал то же самое, но как-то порывисто, нервно. Мне оставалось лишь усмехнуться.

– Тсудзукитэ хаджимэ!

Бой снова возобновился.

Ямада продолжил действовать в прежней манере, то чуть приближаясь, то отскакивая – не делая даже попытки обмена ударами, словно это он, а не я, вел в счете. Можно было бы, наверное, пропрыгать так до самого конца трехминутного поединка, но это, пожалуй, выглядело бы просто несолидно, и, улучив момент, когда японец в очередной раз качнулся на меня, я пулей метнулся ему навстречу и подсек неосторожно выставленную вперед опорную ногу. Беспомощно взмахнув руками, Кэйсукэ с грохотом рухнул на спину, я же, подскочив, обозначил добивание – работать по лежачему в полный контакт у нас запрещено правилами.

– Иппон! – крикнул с первого ряда трибуны кто-то из наших, русских, требуя присудить мне чистую победу. – Иппон давай!

Канадец, однако, расщедрился лишь на очко – как за обычный удар рукой. Ну и ладно, зато красиво было!

Таким образом, разрыв в счете вырос до четырех баллов, и моему сопернику уже ничего не оставалось, как только искать счастья в атаке. Едва прозвучала команда «хаджимэ», он, отчаянно молотя по воздуху руками, попер вперед, как танк – и даже ухитрился слегка достать меня кулаком в корпус – но и сам пропустил в голову, да еще и дважды, причем второй мой удар явно его потряс. Японец потерянно попятился, и я погнал его к краю татами, который он вскоре и переступил ногой. За это нарушение с его стороны, называемое «дзюгай», мне полагалось дополнительное очко – если, конечно, судьи решат, что Кэйсукэ совершил его умышленно.

– Ямэ! – выкрикнул рефери, словно шлагбаум ставя вытянутую руку между мной и моим противником.

Прекратив атаку, я скосил глаза на помощника арбитра – показывает ли тот белым флажком «дзюгай» – лишь на долю секунды потеряв из вида японца. В этот-то самый миг Кэйсукэ и нанес удар – бесчестно, из-за пределов площадки, после команды «Стоп!», ногой с разворота – точно мне в висок.

Защититься я не успел, и свет в токийском «Будокане» разом погас.

[1] В японском языке есть несколько слогов (азбука у них слоговая), точно передать звучание которых в иных наречиях затруднительно. В русском языке существует аж два способа транскрибирования японских слов (и оба неидеальны). Первый – передача «спорных» звуков как «си», «дзи» и «дзу». Второй – как «ши», «джи» и «джу». Проблема в том, что некоторые слова достаточно прочно вошли в нашу речь с тем же «ши» (например, «суши», «Тошиба»), а другие – с «си» («хаси», «годзаимасита», «Синдзюку»). Это касается и терминологии каратэ. Если круговой удар ногой называют и «маваси» и «маваши», то его разновидность – с разворота – все-таки обычно с приставкой «уширо», а не «усиро». В этой связи автор вынужден отойти от единого принципа транскрибирования и будет употреблять тот вариант, который покажется ему наиболее подходящим в том или ином конкретном случае. По умолчанию, в прямой речи – «си», а авторской – «ши».

— Ямэ!

Послушно подчинившись команде, на этот раз бдительности я не потерял. Японец делано-неуклюже переступил левой ногой, словно пытаясь восстановить потерянное при покидании татами равновесие – и, внезапно развернув корпус, стремительно выбросил правую вперед и вверх. Я спокойно сделал шаг назад, и пятка коварного Кэйсукэ вхолостую просвистела перед стеклом моего шлема. Ямада промахнулся.

В сотый, если не в тысячный раз подряд.

Я открыл глаза.

Увы, ловкий уход от предательской атаки раз за разом повторялся лишь в моем одурманенном лекарственными препаратами мозгу.

Я лежал на неширокой кровати, укрытый тонким бежевым одеялом. Под потолком прямо над моей головой на ажурной конструкции из металлических прутьев с загнутыми концами была подвешена пластиковая емкость, формой напоминавшая перевернутую грелку, из горлышка которой вниз, к моему левому предплечью тянулась гибкая серая трубка. Ниже места, где она скрывалась под аккуратным прямоугольником пластыря, запястье украшал белоснежный бумажный браслет с черными полосками штрих-кода. Кажется, нечто подобное недавно я уже видел… Точно! Это все и видел. Я уже приходил в себя. Тогда здесь, рядом, еще доктор был. Японец. В белом халате, шапочке и очках – наверняка доктор. Что-то, помнится, мне пытался объяснить на нещадно коверкаемом английском, совал под нос какие-то бумаги с иероглифами, но я почти ничего не понял. Разве что кроме того, что дело мое – швах. С башкой нечто до ужаса серьезное, и спортивная страховка такого не покрывает. Ну и что теперь?!

Я возмущенно дернул головой, и затылок тут же пронзила адская боль. Не сдержав стона, я невольно зажмурился, а когда снова сподобился приподнять резко отяжелевшие веки, плотная занавесь, отгораживавшая мою печальную обитель не то от остальной палаты, не то прямо от больничного коридора, оказалась бесцеремонно отдернута, и рядом с кроватью стояли трое.

Одного из нежданных гостей, усача, державшегося позади прочих и возвышавшегося над ними на добрую голову, я узнал сразу. Мой Сэнсэй. Владимир Александрович, тренер по каратэ, у которого я занимался с девяти лет. И это не спутники его были такие низенькие – это он являлся сущим исполином. Шутка ли – чемпион мира в абсолютной категории!

«На автомате» я дернулся, порываясь подняться навстречу Учителю, и мозг тут же снова нещадно прострелило.

— Лежи спокойно, Артур, — негромко проговорил Сэнсэй, и от звука его уверенного голоса боль из-под моего черепа тут же испуганно отступила.

— Что со мной? – кое-как собравшись с силами, выговорил я. Собственные слова эхом отдавались в голове, будто царапаясь там острыми коготками — было неприятно, но терпимо.

– Врач тебе не объяснил? Лопнул сосуд в мозгу. Кровоизлияние. К счастью, дежурные медики в Будокане сработали быстро и четко. Не сориентируйся они вовремя — все могло закончиться куда печальнее…

— Тот японец… – виновато выдохнул я. — Ямада… Он после «Ямэ!» ударил…

– Давай сейчас не будем об этом, — слегка поморщился Сэнсэй, и от этих его слов сделалось окончательно ясно, что положение мое пропащее -- будь иначе, тренер уж не преминул бы выговорить мне за потерю концентрации в бою. Мало ли, что удар последовал после остановки поединка! Команда была «Стоп!», а не «Расслабиться и считать ворон!». – Тем более, господин Окада здесь как раз из-за этого, – добавил внезапно Владимир Александрович, кивнув сверху на одного из своих спутников.

Только теперь я удосужился их рассмотреть. Оба явно были японцами. Тот, на которого показал глазами Сэнсэй – постарше, с сединой в волосах, другой – лет, наверное, двадцати пяти, щуплый, с узким, показавшимся мне неприятным лицом. Заметив, что я, наконец, обратил на них свое внимание, первый японец произнес длинную фразу на своем языке, сопроводив ее коротким поклоном. Дождавшись, пока его соотечественник закончит, второй японец заговорил по-русски, причем, весьма чисто:

– Бирофу-сан, моя фамилия Ито, я переводчик господина Окада-сама. Окада-сама сердечно приветствует вас на японской земле и приносит свои глубочайшие извинения за прискорбный инцидент, происшедший на турнире. Грубо нарушив правила соревнований, его недостойный ученик покрыл несмываемым позором не только самого себя, но и возглавляемую Окада-сама школу каратэ-до. Негодник уже изгнан из додзё навсегда.

На фоне остальной пафосной речи это игривое «негодник» прозвучало довольно забавно, но невольная попытка усмешки кузнечным молотом отдалась у меня в висках – чем и завершилась.

– Господин Окада – сэнсэй этого Ямады? – зачем-то уточнил я.

– Увы, это так, – последовал ответ. – Поэтому Окада-сама и считает, что все случившееся – целиком и полностью его вина. Ему нет и не может быть прощения.

– Да ладно, чего уж там… – миролюбиво выговорил я, но Сэнсэй за спинами японцев тут же сурово сдвинул брови к переносице и слегка качнул головой. – Хотя оно и нехорошо, конечно, получилось… – поспешил добавить я.

– Очень, очень нехорошо, – охотно согласился японец. – Разумеется, Окада-сама оплатит ваше лечение – это меньшее, что он может для вас сделать, Бирофу-сан. Но дело в том, что традиционные методы не дают в вашем случае гарантии полного исцеления. Однако, к счастью, как раз сейчас госпиталь, в котором вы находитесь, и принадлежащая Окада-сама компания ведут совместный, новаторский проект. Разработанная в его рамках методика показала исключительную эффективность! Обычно иностранцы не имеют к ней доступа, но в вашем случае, учитывая обстоятельства, может быть сделано исключение.