Читаем Путь на Балканы онлайн бесплатно

Глава 1

В доме земского врача Модеста Давыдовича Батовского часто собирались гости. Семья его была гостеприимной и что немаловажно — передовой. То есть все ее члены придерживались прогрессивных взглядов и привечали у себя людей подобного склада. Такова была его жена Эрнестина Аркадьевна, красивая еще дама лет… Впрочем, у дам ведь о возрасте не спрашивают, не так ли? Такова была и его дочь — Софья, весьма изящная барышня восемнадцати лет от роду. Очевидно, таким же со временем станет и их младший сын — гимназист Маврик. Но пока тринадцатилетний мальчик озабочен не прогрессом, а куда более насущными в его возрасте заботами. У него каникулы и он никак не может взять в толк, отчего ему надо забросить забавы с уличными приятелями и, переодевшись и причесавшись, сидеть с постным видом в гостиной, делая вид, что ему очень интересны умные разговоры о политике, прогрессе и тому подобных вещах. Впрочем, в последнее время частенько говорят о предстоящей войне, и вот такие бы разговоры он послушал, да только эти несносные взрослые, ведя подобные разговоры, неизменно выдворяют его из комнаты. Дескать, Мавруша еще очень мал. А он совсем не мал и горячо сочувствует славянам, томящимся под турецким игом и потому готов хоть сию минуту выступить с оружием в руках и победить всех башибузуков разом! Но пока он сидит в гостиной, надеясь, что его не выставят раньше, чем несносная Сонька станет развлекать гостей. Она будет музицировать на фортепиано, а гости, которые вовсе никакие не гости, а потенциальные женихи, столпятся вокруг и, придав своим физиономиям выражение мечтательности, будут с придыханием говорить: — ах, как это прекрасно, ах какой шарман!

Женихов было трое. Первого звали Никодим Петрович Иконников. Он был уже человеком зрелым, можно даже сказать, в возрасте. В прежние времена служил частным поверенным, имел обширную адвокатскую практику и не менее обширные связи. Теперь он занимался коммерцией и весьма успешно. Поговаривали, что его компаньонами были очень многие богатые и влиятельные господа. Голову его, правда, украшала изрядная лысина, а фигуру брюшко. Первое он скрывал, зачесывая особым образом волосы, а второе корсетом. При этом человек он был светский и весьма любезный в обхождении. Маврик, правда, его недолюбливал, за неприятный взгляд и насмешливость, но его мнения на этот счет, конечно же, никто спрашивать не собирался. Второй был офицером. Говорят в прежние годы, девицы всем видам женихов предпочитали военных, но те времена давно прошли. К тому же Софья Модестовна была барышней рассудительной и прогрессивной, и пленить ее видом гусарского ментика было несколько затруднительно. К тому же, Владимир Васильевич Гаупт, так его звали, был не гусаром, а простым пехотинцем. Тем не менее, штабс-капитан, был молод, высок, хорош собой и успел закончить академию генштаба. Теперь он выслуживал ценз командира роты в расквартированном неподалеку полку и ко всему приходился Батовским дальним родственником. Серебряный аксельбант на груди офицера намекал, что карьера его на подъеме и потому женихом он был все-таки завидным. К тому же он был сторонником всяческого прогресса, хотя и в армии, а потому дорогим гостем у Модеста Давыдовича и Эрнестины Аркадьевны. Маврику Гаупт, пожалуй, нравился. Была в нем какая-то внутренняя сила сразу заметная мальчишке. К тому же он был весьма прост в общении и частенько рассказывал разные занимательные истории о войне, до которых мальчик был большим охотником. Третьего и женихом-то было назвать трудно. Алексей Лиховцев был студентом Московского университета и однокурсником кузена Батовских — Николаши. Принят в доме он был только благодаря своему приятелю, и в качестве жениха родителями Сонечки не рассматривался совершенно. Помилуйте, прогресс прогрессом, а жить на что-то надо. С Мавриком они были почти друзьями, а Софи отвечала на его робкие ухаживания с изрядной холодностью, вводившей бедного студента в черную меланхолию. Иногда, впрочем, она меняла гнев на милость, и разговаривала с ним почти ласково. Алексей и Николаша были ее признанными пажами. Они сопровождали ее на прогулках, собирали ей полевые цветы, пели хором, когда она им аккомпанировала на фортепиано. Для кузена, знающего Софию с детства, это было чем-то вроде игры, а вот для Лиховцева постепенно становилось смыслом жизни. Нельзя сказать, чтобы Модесту Давыдовичу и особенно Эрнестине Аркадьевне это слишком уж нравилось, но приличия соблюдались неукоснительно, а Сонечка была, как я уже говорил, барышней весьма не глупой и они не ожидали от нее решительно никаких безрассудств.

Ужин в тот день удался на славу. Вообще, Модест Давыдович, будучи доктором, предпочитал сам и рекомендовал всем своим пациентам самую простую пищу. Щи, кашу, отварную телятину и пироги с разнообразной начинкой. Но все дело в том, что кухарка Батовских — Акулина умела готовить все это совершенно бесподобно. Правда племянница кухарки Дуняша, служившая с недавних пор у них горничной, несколько раз проявила непростительную неловкость, но, слава богу, все обошлось. Гости воздали должное угощению и наперебой хвалили хозяйку. Та воспринимала это, как должное, и милостиво улыбалась в ответ. Глава семейства также чувствовал себя великолепно, и для полного счастья ему не хватало совсем чуть-чуть.

— Сонечка-душечка, — с улыбкой обратился он к дочери, — а не сыграешь ли ты нам, что-нибудь?

— Прекрасная мысль, — поддержал его Иконников, — просим, просим!

Обычно Софи с удовольствием откликалась на подобные предложения. Музыку она искренне любила и играла довольно хорошо. К тому же, какой барышне не хочется блеснуть талантом в присутствии стольких кавалеров, но тем более неожиданным для присутствующих был ее ответ.

— Прости, папа, мне что-то не хочется.

— Что с тобой, — удивился Модест Давыдович, — ты не здорова?

— Нет, все хорошо.

Разумеется, этот лаконичный ответ не мог успокоить родителей.

— В чем дело, Софи? — встревожилась Эрнестина Аркадьевна, — ты и ела совсем без аппетита. Неужели тебе не понравилось?

— Простите, господа, — поднялась с места девушка, — просто я не могу…

— Что-то случилось? — тихо спросил Алексей, с видом крайнего беспокойства и даже легкомысленный Николаша вопросительно уставился на кузину.

— Да случилось, — не выдержала она. — Мы едим, пьем, развлекаемся, а совсем рядом творятся совершеннейшие дикости. Кровожадные османы терзают балканских славян, а нам нет до этого никакого дела. Башибузуки не щадят ни женщин, ни детей, а вы предлагаете мне музицировать.

Услышав это, гости застыли, как громом пораженные. Софья Модестовна не повышала голос, не сбивалась в мелодекламацию свойственную некоторым экзальтированным девицам. Напротив она говорила тихо и спокойно, но от этого ее речь была только более убедительной. Первым из ступора вышел хозяин дома.

— Кажется, я теперь знаю, куда пропал номер «Нивы». Сонечка милая, я ведь говорил тебе, что не следует читать газет перед обедом. От этого бывает…

— Можно подумать, что после обеда эти вести станут менее ужасными, — парировала дочь.

— Нет, разумеется, но восприниматься они будут куда менее остро.

— В конце концов, в чем ты нас обвиняешь? — кинулась в бой мадам Батовская. — Мы, право же, очень сочувствуем несчастиям Сербии и Болгарии. Мы даже третьего дня жертвовали в помощь пострадавшим от турок…

— О, да! Пять рублей!

— А я согласен с мадемуазель Софи, — неожиданно поддержал ее Иконников, — право же, дела творятся совершенно невероятные и я бы даже сказал дикие. А мы совершенно непростительно медлим. Кровь славянства взывает к отмщению!

— Ну не скажите, дорогой Никодим Петрович, насколько я могу судить, наше правительство, наконец, вышло из состояния апатии. Ультиматум османам составлен в самых решительных выражениях. Объявлена мобилизация, войска выдвигаются к границе, а кстати, что скажет наша доблестная армия?

— Армия готова выполнить свой долг, — просто и без малейшей аффектации ответил Гаупт. — К тому же, могу сказать вам со всей откровенностью, решение о войне принято. Я не хотел говорить прежде времени, но наш полк скоро выступит и, очевидно, это последний мой визит к вам.

— Не говорите так! — Встревожилась Эрнестина Аркадьевна.

— По крайней мере, до войны, — с улыбкой поправился штабс-капитан.

— А вы знаете, мы с Алешкой тоже идем в армию, — неожиданно выпалил Николаша и сконфужено улыбнулся.

— То есть как, вы же еще студенты?

— Уже нет, тетушка, мы теперь вольноопределяющиеся Болховского полка.

— Что ты такое говоришь, а твои родители знают?

— Нет, ма тант*, я не решился рассказать им сам и потому хотел бы просить вас с дядей…

— Ура, наши идут на войну, — закричал совершенно ошеломленный всеми этими известиями Маврик, однако закончить не успел, потому что Дуняша, услышав о войне или еще почему, с грохотом уронила на пол поднос с посудой.

— Это еще что такое? — Строго воскликнула Эрнестина Аркадьевна, но девушка не слышала ее и лишь во все глаза смотрела на сделавших это удивительное признание студентов.

— Как же это, Николай Людвигович, Алексей Петрович… на войне ж убить могут, — бормотала она, и глаза ее быстро наполнялись слезами.

— Полно тебе причитать, — нахмурился Модест Давыдович, — они еще, слава богу, живы. Но как это возможно?

— Свидетельствую, — громко заявил Гаупт, — молодые люди говорят чистую правду. Им стоило не малого труда уговорить меня скрывать эту новость. Тем более что для этого господам вольноопределяющимся пришлось переодеться в партикулярное платье, что я как офицер не могу одобрить никоим образом. Но, раз их инкогнито раскрыто, то в следующий раз вы увидите их в мундирах.

Пока он говорил, Соня подошла к кузену и его приятелю и срывающимся голосом пробормотала:

— Простите меня, Николаша, и вы, Алексей, я дурно думала о вас и мне теперь ужасно стыдно. Вы ведь извините меня?

Пока все внимание было приковано к уходящим на войну молодым людям, Дуняша, наконец, вспомнила о своих обязанностях и с виноватым видом принялась собирать на поднос разбитую посуду. Собрав все черепки, девушка попыталась незаметно выскользнуть, но не тут то было. Внимательно следившая за ней хозяйка тут же пошла следом и, догнав горничную в коридоре, буднично отхлестала ее по щекам, а затем вернулась к гостям и любезно улыбаясь, предложила всем перейти в гостиную.

— Господа, ну, сколько можно говорить о войне, право же, наши мальчики, теперь не скоро окажутся в домашней обстановке, так давайте не будем их лишать этого удовольствия.

— И в самом деле, — прогудел Иконников, — давайте о чем-нибудь смешном. Кстати, Модест Давыдович, ты, помниться, говорил о некоем курьезе, приключившимся в вашем богоугодном заведении?

— Каком курьезе, — заинтересовался жизнерадостный Николаша, — дядюшка, расскажи, а то ведь верно. В ближайшее время нам занятные истории только их благородие Николай Петрович рассказывать будет!

— Всенепременно, — осклабился штабс-капитан, — «словесность» называется. Уверяю, господа-вольноперы, вам понравится.

— Да уж приключилась история, — засмеялся доктор, — впрочем, извольте. Третьего дня, ближе к вечеру, нам, некоторым образом, полицейские, привезли человека.

— Что, прямо городовые?

— Они самые. По их словам, нашли его на Поганом болоте, в совершенно помрачённом состоянии рассудка. Ну и, разумеется, привезли к нам. В отделение для душевнобольных.

— И в чем же курьез?

— Да в протоколе, составленном этим олухом царя небесного, нашим исправником! Это же надо подумать, написал, что найденный на болотах человек, утверждал, будто бы он из будущего! Каково?

— Презанятно! А из каких же времен, к нам сей… посланец грядущего?

— Ну, по словам нашедших его, из двадцать первого века.

— По словам?

— То-то, что по словам. Уж не знаю, что нашим держимордам почудилось, только когда я этого человека осмотрел и выслушал, то ни о каком будущем он мне не рассказывал.

— А что рассказывал?

— Да ничего! Разум у человека помутился, так что он и не помнит ничего. Бывает такое с перепугу. Болота, изволите ли видеть, места, способствующие приступам паники.

— А о каком же будущем толковал господин исправник?

— Да какое там будущее, к нечистому, прости меня Господи! Видимо, когда его нашли, некие отрывки памяти в голове бедолаги еще крутились, вот он и сказал, откуда родом.

— Откуда родом?

— Ну конечно! За болотом-то, как раз деревенька Будищево! Вот полийцеским и почудилось, невесть что. Он-то недавно в наши края переведен, вот и путается до сих пор в трех соснах.

— Действительно, анекдот. Не желаете ли сообщить об сем курьезе в «Медицинский альманах»?

— Чтобы меня коллеги засмеяли? Благодарю покорно! Или в полицейском департаменте, чего доброго обидятся. Нет уж, увольте.

— Да, наши держиморды могут.

Пока гости посмеивались над глупой ошибкой недавно переведенного из столицы недалекого полицейского, случилось так, что Софья и Лиховцев остались совершенно одни в столовой и их отсутствия сразу не заметили. Молодые люди стояли друг против друга и не могли от смущения вымолвить ни слова. Первой молчание нарушила девушка.

— Отчего вы не хотели сказать, что уходите на войну?

— Э… ваш кузен не хотел тревожить раньше времени… — промямлил тот.

— Вы говорите неправду, — мягко прервала его Соня, — Николаша, он милый и славный, но что-либо скрывать совершенно не в его характере. Это ведь ваша идея, не так ли?

— Идти на войну?

— И идти на войну и скрывать это от нас.

— Да.

— Так отчего?

— Мне не хотелось выглядеть перед вами хвастуном, Софья Модестовна. Вы знаете о моих чувствах к вам и отвергли их. Но мне не хотелось бы, чтобы у вас составилось мнение, что я сделал это лишь, чтобы произвести на вас впечатление. То есть я хотел бы, чтобы вы думали обо мне хоть не много лучше… но, дело в том, что я это давно решил. Я искренне сочувствую порабощенному славянству и хотел бы хоть что-то сделать для его освобождения. Наверное, это прозвучит выспренно, но ради этих убеждений я готов подставить свою грудь под пули.

— Мне так стыдно перед вами.

— Но отчего?

— Оттого что я дурно думала о вас. Я полагала, что вы такой же, как все эти пустые люди так часто окружающие меня. Они много говорят, горячо спорят, но ничего не делают. Вся их горячность уходит в пар. Вы понимаете меня?

— Кажется, да. Но я…

— Не такой как они? Теперь я вижу это.

— Я люблю вас!

— Подождите. Я вовсе не такова как вы обо мне думаете. Да я хороша собой, и знаю это. Но все это лишь оболочка. Видите ли, я еще не только ничего не сделала в жизни полезного, но даже не разрушила вредного. В сущности, я избалованная чужим вниманием пустая девчонка. Молчите, прошу вас, не смейте мне возражать! Да, я плохая, но я надеюсь исправить это. Вы понимаете меня?

— Конечно!