Читаем Путь Лоботряса (СИ) онлайн бесплатно

Путь Лоботряса

(Я ТОЖЕ ИЗ МИХМА)

Посвящается моему однокашнику и другу

МИХМ. Московский институт химического машиностроения... Жизнь повернулась так, что теперь он всецело принадлежит только истории. И разумеется биографам.

Например, есть книга воспоминаний Н.И. Басова. Она названа просто и без претензий "Жизнь моя МИХМ". Собственно говоря, более точного названия она и не заслуживает. Восьмой ректор института химического машиностроения возглавлял его значительно дольше, чем любой из его предшественников или преемников. И рассказать, конечно же, мог многое. Мог, но не захотел! Не пошел дальше развернутого торжественного доклада о текущих успехах и достижениях. Всё прочее осталось "за кадром". В том числе и рядовой студент, которых в отличие от десяти ректоров вышло из института инженерами не один десяток тысяч. И в воспоминаниях одного из этих десятков тысяч хотелось сохранить то, чего нет, и не может быть в воспоминаниях ректора.

Оглавление

Раздел 1. Приобщение к высшему

Часть 1. По общежитиям МИХМа

Часть 2. Группа

Раздел 2. Третий - трудовой

Введение. Слово о стройотрядах и стройотрядниках

Часть 1. Труд

Часть 2. Быт

Часть 3. Развлечение

Часть 4. Деньги

Раздел 3. От сессии до сессии

Раздел 4. Суровая Кинешма

Раздел 5. Поля и сады Соколовские

Раздел 6. Синенький скромный дипломчик

Раздел 7. В МИХМе после МИХМа

Введение. Три жизни

Часть 1. Творцы и созидатели

Часть 2. Грустная улыбка Урании

Часть 3. Падение Икара

Раздел 1. Приобщение к высшему

Часть 1 По общежитиям МИХМа.

Об "общаге" - жизни в студенческом общежитии я мечтал еще старшеклассником. Не об неведомом институте и не малопонятном, но загадочном высшем образовании, а именно о том, что буду жить сам по себе, независимо от надоевших родителей, совсем взрослым. Меня тогда манили не веселые компании, о которых я, человек домашний, и понятия не имел, и не возможность, скажем так, найти девчонку. Всё это конечно было, но очень глубоко, в томительном подсознании. А сверху, на главном месте красовалась Независимость! Никто мне не будет больше указывать, что делать, чего не делать, когда, по чём и во сколько. Сладкая благоухающая мечта!

Москва, сама по себе, в особую новинку не была. Располагалась под боком, и дорожка в нее давно протоптана: билетик, электричка, час с небольшим, и вот он - Курский вокзал. Правда, в первый раз - сами! Действительно сами и совсем сами. Родители, как я сейчас понимаю, не питали на поступление особых иллюзий, отпустили порезвиться, потешиться самостоятельностью.

Я ехал тюха-тюхой, а вот дружок мой - Витька уже все разведал. Побывал в некоем "МИХМе" и решил, что он ему подходит. Мне же тот же адрес указали через материных знакомых из Ногинской Санэпидстанции. В один вечер выяснилось, что у меня с дружком намечен общий маршрут. Значит всё отлично, повезем документы завтра же, на пару.

Но Витька знал гораздо больше. Можно не только подать заявление, но и оформиться на курсы, месяц до экзамена подучиться и на это время взять общежитие. Во как сразу! Разумеется, мы так и сделали, я был только "за". И дрожь пробирала: а сдадим ли еще экзамены, и манило совсем уж невероятное: не студент пока, а сможешь жить в общежитии.

Оформили нас в разноликую очередь, но быстро. По накатанному пути. Ничего не спрашивали, сами везде указывали, куда потом и куда дальше. Ну, прямо приняли с распростертыми объятиями! Поехали. Нашли и "Сокол", и Головановский переулок. Тетка, которой мы торжественно предъявили наши, только что выписанные "документы", повздыхала, попыхтела, поворчала. Это удивило, мы считали, что всё уже на мази. Но нет. Провела, указала комнату на первом этаже.

В комнате был весьма впечатляющий завал, чего только не наставлено, не навалено, не накидано. Но нам очень понравилось. Как здорово! Сейчас мы все это быстренько приведем в надлежащий вид. И будем жить. Приходить, открывать ключом дверь. Со смаком собирать на стол, ужинать, ложиться на свою, именно свою - не папе-с-маминую, кровать, с утра вставать и, уходя, запирать на замок. Здесь живем мы! Сту-ден-ты. Как-то отошло, что еще надо сдать вступительные. Тем более, днем мы уже побывали на первых из подготовительных занятий, и чувствовали себя хорошо подготовленными. Всё, что нам сегодня преподали, мы давным-давно знали.

Уборка заняла часа два. Но комната совершенно преобразилась. Мы даже полы протерли и стекла на окнах. Заглянула давешняя тетка (комендант или кто, не знаю), покивала головой, предупредила, что карнизы и занавески нам на фиг не нужны, не девки, мол. Размякший от удачного дня, Витька сказал ей, что как бы хорошо нам здесь и остаться. Она лениво помотала головой, бросила привычно: "Только четвертый и пятый курс". Витька пожал плечами, но, сохраняя вежливый тон, всё-таки добавил: "Хорошее у вас общежитие".

"Да уж хорошее, всё зас ..али!" - слегка сморщилась тетка и прикрыла дверь.

Мы переглянулись. Действительно: и полы расползлись, и комнатка какая-то приземистая, а окно вообще убогое. Но все равно ничего. В общем и целом не так уж и плохо. Но не все еще унылые вести добрались до нашей вновь обретенной комнаты!

Снова отворилась дверь.... Вошел спокойный парень, чуть постарше нас. Сказал "привет". И не спеша стал располагаться, как у себя дома. Пристроил пиджак, портфель, вытащил из него какой-то сверток, положил на стол. Буднично спросил: "А вы откуда, ребята?"

Мы поняли, что это наш сосед, и жить мы будем втроем. Постепенно завязался неторопливый, ленивый неинтересный разговор. Сидеть, закрывшись в комнате, уже не хотелось. Все трое мы выбрались во двор, приткнулись на скамеечке. Вечерело. Где-то в стороне проходили по своим делам люди. Совсем рядом, у натянутой волейбольной сетки носились совершенно взрослые парни в спортивных костюмах. Они прыгали, лупили по мячу, громко выдыхали с хохотом и довольно улыбались. Больше половины из них было чернокожих негров. Но даже такая небывалая экзотика не развлекала. Какие же они довольные - эти волейболисты. У них уж точно всё в порядке!

Наш новый сосед томился не меньше нас. (Имени его я так и не узнал, а фамилию свою он упомянул скороговоркой в каком-то пересказе эпизода из своей жизни, и больше не повторял). Потом лениво намекнул, что неплохо бы сейчас, для настроения... Намек не встретил особого сочувствия и очень скоро мы пошли устраиваться на ночь, так как, к тому же, заморосил дождь.

С утра мы тихонько вдвоем поднялись и, говоря шепотом, на цыпочках выбрались из комнаты. В ней не осталось уже ничего привлекательного. В путь, на метро, до самой станции "Курская". И здесь наши пути разошлись. Витька потопал на курсы, а я, как только увидел вокзал, обрадовался ему, как дому родному. Скорее на электричку и к мамочке! Под родное крылышко.

На курсы я больше не ездил, в общежитие тоже. Родители молча переварили напрасно выложенные шесть рублей, хоть это для них была совсем не маленькая сумма. Но все-таки в этом, самом престижном по тому времени, общежитии "Сокол" мне пришлось побывать еще два раза.

Первый раз через неделю. Мы оставили, кажется, там в залоге паспорта за какое-то имущество. Приехали, как и прежде, в паре с Витькой. Наш сосед сидел, обложившись учебниками математики и, как мне почудилось, обрадовался. Задал какой-то вопрос по тригонометрическому уравнению. Витька взял ручку, быстро расписал в тетрадке, как это делается. Парень из Донбасса тут же подкинул нам другие примерчики. Торопясь, мы их поделили между собой, и каждый на своем листе накатал общий ход решений. Сосед погрустнел, несмотря на то, что оставался жить в комнате полным хозяином. Но мы только пожали плечами и откланялись. Больше я с ним не встречался.

А второй раз состоялся гораздо-гораздо позже. Приезжал я с главным инженером МГУИЭ (так называли теперь МИХМ), и в качестве главного механика того же МГУИЭ по вопросам канализации и отопления. Хоть общежитие и прежде никогда не выглядело праздничным и парадным, но теперь его было трудно узнать. Оно испытало все прелести приватизации и арендации.

Как, впрочем, и весь институт. Характерным исключением был корпус А, который на тот момент принадлежал банку. Но остальные выглядели очень жалко. Мину приличия соблюдали лаборатории и кафедры, хоть и они казались постройками замка спящей принцессы. Тихие, темные, безлюдные - такие, какими замерли лет восемь назад. И только бледными тенями двигались уцелевшие преподаватели. Эти были всё те же, что и в годы нашего ученичества, так что напоминали блуждающие верстовые столбики, вдоль неумолимой дороги времени. Единственный раз мне удалось войти в исследовательскую лабораторию кафедры Процессов, которую я запомнил всю в шуме, звоне металла, сверкании разноцветных лампочек, резких запахах, перекличках молодых оживленных голосов, трезвоне телефонов. Теперь я обошел все восемь отсеков и в единственном углу наткнулся на аспиранта, тихонько пилившего дюралевый уголок...

Мне, видевшему за эти прошедшие восемь лет, как на пустом месте взрастают до небес, а потом в одночасье рухают целые фирмы с миллиардными (по тем деньгам) оборотами, было дико застать в неприкосновенности всё те же лица. Я-то думал, что не встречу и памяти о них, и не столкнусь ни с одним знакомым!

В отличие от тихих кафедр все хозяйственные помещения и территории выглядели, как республика Советов после Гражданской войны. Мрак и безлюдие, ржавчина, а порой сырость с плесенью, и всё, что только можно, завалено хламом выше человеческого роста, а на открытых площадках через металл пробивается двухметровый бурьян. Такая же поросль, но помельче и погуще, по трещинам потемневших стен. Изъеденные трубы, концы оборванных кабелей, разбитые розетки и выключатели, лишь кое-где уцелевшие лампочки. Казалось, что прошло не меньше пятидесяти лет, либо пронеслась дикая орда, а выжившее население скосил мор и голод.

И вот теперь Михайлов, Мучкин и Бредихин прилагали судорожные усилия, чтобы кровооборот в МИХМовских зданиях не замер навсегда, и по мере своих слабых возможностей разгребали завалы. Год я участвовал в этом неблагодарном труде. Потом, как и в середине восьмидесятых, снова пришлось закрыть институтскую дверь навсегда. Снова идти на производства, строить цеха, тянуть трубопроводы и кабели, запускать подстанции и котельные. Этим я занимаюсь и по сей день....

Хотя, прошу прощения, я вспоминаю не о себе, и даже не об институте, а просто об его общежитиях. Сокол, как верно нас просветила комендантша, не допускал до себя студентов младших курсов. Смирял он свою серо-крылую скромную гордость исключительно для иностранцев. Или к ним приравненных, так как жизнь без исключений не бывает.

Где же мыкались первокурсники, особенно те, кто указал в заявлении, что в общежитии не нуждается? Частично могу судить на примере нашей группы. Игорь Родохлеб жил в Балашихе у двоюродной сестры. Серега Усенко сумел договориться с родителями Коли Александрова и пока обитал у него. Затем перебрался к тетке, которую называл Софи. Уся вообще тяготел к вычурным именам. Александрова он называл Микола, Синявскую - Ирэн, своего друга Ивана - Вано и т.п.

Не могу сказать, где обосновались Рая Зубцова или Наташа Чужинова, но Татьяна Болденкова ездила по первому времени на метро до станции "Библиотека Ленина" и дальше на юго-запад, а потом они вдвоем с Лариской Серегиной катались в Бирюлёво. Вопрос с общагой порой приобретал гнусную черную окраску. Наталья Дабижа, от которой деканат требовал выписаться со своего местожительства, была вынуждена бросить учебу. А ведь нужды не было, ей же не предоставляли при этом никакого общежития. Я лишь помню, что она снимала жилье в месте, до которого нужно было довольно долго добираться электричкой. И ведь училась она неплохо. Графика же на черчении была такая, что придира Рязанский подписывал ее чертежи не глядя. А Пучев - нудный Милимитер, только поводил глазами и цокал языком. А вот не пощадили, не вошли в положение, выперли девчонку. Говорили, что потом она стала художницей.

На фоне таких проблем, неурядицы всех нас, выходцев из райцентров вокруг столицы, выглядели детскими обидами. Те нуждались в общежитии, а мы только хотели его иметь. Но, тем не менее, на первых порах все пытались обосноваться в каком-то непременно московском жилье. Я квартировал у тетки на самом юге мегаполиса. Дальше только лес и Кольцевая. Потом ко мне присоединился и Виктор и, пока тетя нас терпела, мы жили вместе. Хотя ездить было не ближе, чем до родного дома. А, поди же ты, в Москве! Только постепенно мы осознали, что куда проще - на электричку и на обжитое, пригретое место. К пяти доехал, по дороге еще и выспался, и никаких забот.

Виктор, правда, не смирился. На следующих курсах он из принципа добился общаги. Сначала Клязьма, затем (забегая вперед) Измайлово. Ночевал он вообще-то в них только под давлением необоримых обстоятельств, когда домой ехать было поздно или крайне нежелательно. Но такова уж была у него натура: положено - отдай!

Помню, похвалился он нам в электричке, что дали ему место в Измайлове. Девчонки-однокурсницы из параллельной группы не поверили. Он в доказательство рассказал к кому ходил и с кем договаривался. - "Это всё ерунда! - запальчиво возразила Вера Рослякова. - Ты получи задаром подпись Огладзе".

Витя молча выудил из кармана пропуск и раскрыл, Верка ахнула. Ну и жук! Так что, живал он немного и в новом общежитии. Ему же принадлежит великолепный фотоснимок. Здание общежития на фоне черноты глубокой ночи. Время заполночь, в прилежащих домах ни огонька, а в МИХМовской общаге, как на военном параде, светятся окна во всех этажах. Не успел, либо еще не догадался Гуркин ввести комендантский час.

Кстати, при всей нашей дружеской откровенности, Витька на зверства Гуркина никогда не жаловался. Правда, натура у него была такова, что он мог плевать на всех Гуркиных, которые только найдутся на свете, и даже не считать это каким-то подвигом. Но, справедливости ради, это всегда легко, когда есть, куда отступить. Не то, что другим бедным студентикам, со всех концов нашей необъятной Родины. Им терять общагу было равносильно смерти.

Вернусь к нашей группе, уже одолевшей первый курс. Теперь все, кто на самом деле нуждался в общежитии, были пристроены. На Клязьме, или на частном секторе. О Клязьме у меня воспоминания предельно смутные, мало что в тот единственный раз сумел разобрать. Что-то сумрачное, ободранное, темное, холодное. С чужих слов помню, что Виктора и его соседей по комнате - Тимофеева, Ванштейна и кого-то еще, одолели мыши. Эти противные, но несчастные грызуны по необходимости разделяли все тяготы студенческого быта. Когда Витька однажды привез мышеловку и зарядил большим куском сала, она сработала минут через пять после выключения света. Вскочили, посмотрели. В мышеловку попались три мыши одновременно. Так они стосковались по жирному и калорийному.