Читаем Путь онлайн бесплатно

-Привет! (радостный мужской голос встречает кого-то. Играют музыканты в метро)

Тот, к кому обращался Дима не слышал его. Слова переигрывались музыкой, которую начал играть Ярослав со своей свитой после того, как вошел в вагон. С начала песни прошло три минуты, Дима молча и вдумчиво слушал её. Она была весела на дух и довольно ритмична, под неё так и можно было пуститься в пляс прямо в поезде. Шум вагона на другой стороне станции немного заглушал пение его старого товарища, хотя может это было и к лучшему. Оставшиеся счастливчики, в такой поздний час ехавшие с работы, пытались не обращать внимания на чудаков, шумящих на весь поезд. Диме было неловко за Славу, чуть ли не как за родного сына, словно он в детском садике при нём спросил воспитательницу о том, что, например, такое нацизм или амфетамин.

Послышался последний аккорд. Наконец мужчина-музыкант опомнился.

– Здравия желаю, Митя, взгляни. Что с этой бесаниной поделать? Что за рычаг то такой?

После этих слов Ярослав подергал железный вогнутый в сторону с основания рычажок, прицепленный рядом со струнодержателем. Аккорд начал плыть из низких частот в высокие, словно Слава пытался изобразить музыку инопланетян из детских мультфильмов. Как раз после этого галактического звука поезд тронулся. Прозвучал монотонный, но в тоже время приветливый голос:

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – “Партизанская”

Ярослав затрепетал своими длинными черными волосами по сторонам вагона и наконец, после двух минут диалога вопросительно посмотрел на Диму.

– Ты же в курсе, что я теперь математик? А то уже лет 10 после выпуска с университета не виделись. Музыка – не моя тема… а, это тремоло, кстати. Не надо его лишний раз просто так дергать, я считаю.

Дмитрий оглядел своего давнего друга и его соплеменников: сам Ярослав, заросший, закутанный в большие яркие одежды, барабанщик – мощный викинг с ярко-огненной бородой, басист – щуплый мальчик лет 19, с контрастно мясистыми и мозолистыми руками, и наконец, мужчина на синтезаторе, накинутом на плечи – чем-то похожий на Диминого брата.

– Что ты тут делаешь? – наконец до Дмитрия допёрло то, что он сейчас видит перед своими глазами: его бывший однокурсник престижного университета на факультете математики – здесь? Как трубадур со своей оравой зверей бродит по Бремену, в нашем случае по метро, и играет музыку? Дмитрий даже не смог придумать какого-либо варианта развития событий, которые привели к такому, по его мнению, печальному исходу, как Ярослав кратко ответил:

– Я на своем месте, Митя, ничего тут странного нет.

Дмитрий оглядел вагон. Никого в вагоне практически не было. Ещё раз мысленно убедившись, что поблизости нет людей, Дима повысил голос:

– Ты совсем с дуба рухнул? Какое такое “своё”? Некуда уже ниже опускаться, Слава. У тебя скоро кузнечики да сверчки в шевелюре появятся, – с этими словами Дима дернул Ярослава за длинные волнистые волосы, – зачем всё это? Не могу понять…

– Вскоре поймёшь меня, как раз мы в нужном месте.

Слава выглядел более хмуро, чем обычно. Отчётливо Дима в его глазах впервые заметил какое-то презрение, непонимание. “Как же так ты меня не понимаешь? Это же очевидно!”. Вот что говорили его глаза. И тут музыкант начал свою повесть:

– По окончанию школу я уж совсем в себе запутался, не решался заняться тем, что мне было по душе. Да и не знал я особо, чего душа то моя желала. Понимаешь, с ней, с душой твоей, нужно прежде всего найти общий язык. Ведь отпустить её в свободное плавание нельзя, её надо слушать. И наконец-то я это понял, к своим уже не особо то, мягко говоря, молодым годам! Эх, Митька, может ты и прав, ниже уже некуда…

– Правда! Чистая! – Дмитрий Алексеевич перебил Ярослава, ярко показывая пальцем вверх, – помнишь моего Ростика из 3-ей группы? Такой талант! А харизма! Да он мне в коллеги со своей успеваемостью годится, а сам… Балду гоняет, говорит:” Дмитрий Алексеевич, да я в балет хочу!” Был бы сыном он моим, такую бы кузькину мать показал. Ух!

После этих слов Дмитрий показал кулаком в свое отражение в окне поезда. За окном были лишь какие-то невнятные полосы – провода по бокам тоннеля, раскинувшиеся как чёрные змеи. Ярослав засмеялся.

– Чего ржёшь? Хотя да, какой такой балет Ростику – плечистому быку, вот умора!

– Мне от тебя смешно, Дима.

Ярослав с этими словами резко переменился в лице, оно перестало быть красным и набухшим, каким обычно выглядело в обычное время. Дмитрий совсем разозлился на Славину загадочность в своих тезисах и сказал серьёзным тоном:

– Ну всё. Объясни же наш, о великий музыкант своего времени, Ярослав Львович Корневой, подмечаю, даже не Нотный, ни Минорный, ни Мажорный, а самый что ни на есть Корневой Слава, свою философию бесполезных занятий, грязи, нищеты, отрекания от собственного же благополучия!

Ярослав прекрасно понимал, что Митя другого совершенно мнения о том, что он должен делать и как он должен поступать сейчас. Но верный путь ему всегда подсказывали звук колес поезда.

– “Партизанская”, следующая станция “Измайловская”, – прогремел оповещатель.

– Слушай, а ты куда вообще едешь? – спросил Дима, мне до Щёлковской. Он пытался таким нелепым способом немного подбодрить Славу, а может даже и извиниться.

– А ты сам подумай, на каждой станции мы играем. Как раз напомнил, спасибо.

И Ярослав со своей бандой пошли в соседний вагон, Дима решил пойти за ними из чистого любопытства.

И заиграла грустная мелодия, потом Слава запел. Протяжно, немного фальшиво, но с душой. Как раз с той, к которой он теперь прислушался. Дима пристально смотрел за играющим на гитаре другом. Ярославу эта песня очень нравилась, её он особенно любил играть в метро, потому что так он может гораздо большему количеству людей показать то, что он теперь чувствовал и что он испытывал раньше. Теперь он это попытается показать и Мите. Поезд растворился в тоннеле, унесшим его куда-то вглубь под землю. Перед Ярославом расстелилась аудитория университета, в котором он учился вместе с Митей. Перед ним молодой, весёлый и энергичный Дима что-то перелистывал в своих тетрадках и учебниках.

– Ты подожди минутку, сейчас я тебе эту теорему по бырому объясню, так…Ой!

Дима что-то уронил, то-ли ручку, то-ли тетрадь. Славу это уже не волновало. Всё его внимание, словно солнечный луч или софиты на актёра направились в окно, буквально вспыхнувшее позади него яркими ветками. И как из прорвавшейся плотины прямо в уши Ярославу полились невероятной красоты сочетания звуков, парящие в воздухе прямо перед ним, как лепестки нежных роз мелодии – металл! Жирный, жесткий, гудящий. Сердце тут же затрепеталось, затолкалось в своей оболочке, запрыгало, словно колеса под поездом…В метро....

Славу унесло куда-то за пределы вагона, Дима даже шутливо добавил:

– Пора вставать! А то станцию пропустишь. Совсем в транс ушёл.

– Не пропущу, объявят же.

Ярослав уже никак не реагировал на Митины шутки, и даже не глядел в его сторону. Обиделся? На что? Дмитрий лишь бездумно оглядывал Ярослава, как диковинную зверушку. Попытка достучатся напрямую козырными приёмами не удалась. А ведь обидно, когда в таком закрытом от всего мира месте – вагоне мчащегося в пустоту метро, происходит целая эпопея таких трогательных образов, а их никто и не замечает толком.

Зазвенели тарелки. Потом раздался грохот баса от мальчика с худощавыми предплечьями. Дмитрий был заинтересован в молодом поколении и их дальнейших путях становления взрослыми, достаточно ему было сказать о том, что какое-то чадо его знакомых ведёт себя скверно, не слушается родителей, да балду гоняет – сразу Дмитрий Алексеевич тут как тут, ни на шаг бедную жертву не отпустит, пока та не образумится. Тоже самое касается и его студентов. Митя подошёл к мальчику:

– Малёк, а не рановато-ли тебе по метро с такими глыбами шляться? Я всё понимаю, подростковый бунт… Либо те мужики еще до мозгов своего возраста не доросли, да? ,– насмешливо, а в конце даже шёпотом сказал Дима. Мальчик, которого звали Кириллом, посмотрел на Дмитрия, приподняв одну густую бровь, и потер пальцем о висок. Так и закончилась Димина беседа с мальчиком басистом. Кирилл отошёл в другой конец вагона к своим товарищам, а Ярослав подсел к другу рядом:

– Что, странно? У Кирюхи все подобные разговоры коротки. Если считает тебя дурнем – молча уходит, заинтересовывается – услышишь от него хоть слово. Тебе походу не повезло. Ярослав утешительно похлопал Диму по плечу.

– Может тебе и не понять просто. Все мы разные.

Дмитрий отрицательно покачал головой.

– Нет, Слава. Так не пойдет. Ты человек? Я тоже. Значит хоть где-то я должен с тобой сойтись. Верно?

– Ты теперь даже мыслишь, как математическая задачка… Если есть одно условие, то значит, несомненно, будет и истекающее из одного условия второе.

Дима уже давно привык игнорировать подобные упрёки в сторону его способов составления логических цепочек. Потому он пошёл к музыкантам. Те резвились во всю: здоровяк на барабанах отбивал энергичный ритм, провоцировавший каждую секунду дополнительную тряску в поезде. Кирилл улыбался во все 36 зубов. Несколько человек в вагоне притаптывали в ритм песни. Хотя, с точки зрения Дмитрия, это и песней нельзя было назвать. Какой-то хаос из криков, да пару кое-как быстро отыгранных партий. Доиграли. Ещё бы чуть-чуть, и голова Дмитрия Алексеевича разлетелись бы в клочья. Сначала он опустил руки, которые были крепко прижаты к ушам во время концерта. Потом подошёл к здоровяку-барабанщику, чуть трясясь от его внушительных мышц и не особо дружелюбной физиономии.

– Мне Славик много про тебя говорил, о там, какой ты гений был в математике, да и сейчас, наверное, являешься, правда? Так вот, мой милый друг, не могли бы вы решить мне вот эту задачку? Лев (так, не трудно догадаться, звали барабанщика) аккуратно достал розовую тетрадку в прозрачной идеально ровной обложке и открыл её.

От такого неожиданного вопроса замерзли все Димины внутренние жидкости, лицо побледнело и скривилось в нелепой улыбке. Он мог ожидать чего угодно от стучащего по тарелкам накачанного всеми видами тканей мужчины, но точно не вопроса про математику. В бледно-розовой тетрадочке, больше походившей на малюсенький блокнотик, если сравнивать с одним только Лёвиным мизинцем, были написаны обычные уравнения. Самые обычные, линейные, с одним неизвестным. Дима протёр глаза.

– И с этим у тебя возникли трудности? Так это аж в школе ещё проходят? Надо будет подтянуться, а то даже дочери родной помочь не можешь.

Лёва щёлкнул губами и неохотно отдал тетрадь Дмитрию Алексеевичу.

– Решите тут, пожалуйста. Больше мне от вас ничего не нужно. Как сделаете, вернёте мне.

После этих слов он удалился в другой конец вагона. Дмитрий Алексеевич печально и стыдливо поглядел на себя в отражение в окошке над соседним рядом, у него даже промелькнула мысль на лице, слившаяся вместе с паутиной проводов, впитавшаяся через стекло, и осевших на его усталом обескураженном лице.

“ А может, к чёрту их? Пускай и останутся тут, мчась по уже проложенному им пути в поезд, идущий прямиком в парк, куда люди и не проезжают.”

Как же забавно то, как одни люди буквально по кирпичику строят своё житье, опираясь лишь на собственные мысли и мечтания, напрочь забывая о своих физических, творческих и моральных умениях. За других это делают родители. Когда бедный, угнетённый жестокой судьбой Ростислав глядел сквозь стекло на небольшой концертный зал, тогда его судьба и была предрешена. В зале танцевали маленькие балерины. Крохи, будто парящие снежинки вместе с преподавателем парили над паркетом, как звёзды. Одну от другой не отличить, весь образ собран скомпоновано и чётко, все танцуют настолько синхронно, что сначала даже и не понять, двоится ли это у тебя в глазах или нет. Нос Ростислава больше нельзя было отодрать от этого стекла на протяжении чуть ли не 10 лет. И вот, он предстоял перед доской на лекции у Дмитрия Алексеевича, стоя, не в состоянии ответить на заданный учителем вопрос. Плавно несущаяся на верный путь линия, словно ленточка у гимнаста, резко повернула на 90 градусов в каком-то направлении, уж точно не правильном. Ростик стоял бледный, как тень, лишь глазея на учителя. Всю ночь он тренировался исполнению своей части небольшого балета,

который он ставил со своими друзьями

– Давай, же, Ростик. Ты же помнил! Я в тебя верю.

Даже добрая улыбка Дмитрия Алексеевича не смогла отвлечь от той страшной мысли, которая подкрадывалась у нему с начала поступления в университет.

“Куда-то меня занесло”.

От тренировок, длившихся всю ночь, у Ростика весь день тряслись руки, а в этот момент они затряслись ещё больше. Дима это заметил и отпустил бедного ученика. Тот с таким же бледно-мёртвым лицом, словно робот, медленно сел на своё место и весь урок молчал. Молчит он и до сих пор, являясь одним из наилучших учеников на потоке. Однажды его печальная мать нашла своего сына, лежащего на полу без сознания. На нём были одеты обтягивающие нежно-розовые колготки, которые он взял у своей младшей сестры, мундир его отца и треугольная военная шапка. Похоже, в его подпольной спектакле он играл какого-то статного мужчину высокого чина. Дальше от лежащего на полу Ростислава валялась пластмассовая туповатая шпага. После этого случая мать юноши вместе со шпагой выкинула и все его другие «игрушки», которые, по её мнению, довели его до бессознательного состояния.

– Господи! – в отчаянии протяжно горевала мать, – за что мне такое несчастье то! Сыночек мой, что случилось? Зачем тебе эти девчачьи забавы, а? Ох, уже и не говорю я тебе о Божьей каре за…

– И не говори больше, – Ростислав очнулся. Встал, отряхнулся и ушёл в свою комнату, абсолютно ничего не говоря своей матери. Сев на кровать, он согнулся, опустил руки на лоб, прикрепив согнутые отбитые об паркет локти на колени. Он уныло и в отчаянии прошёлся взглядом по своим ногам и рукам: там синяк, тут синяк, там мозолей пара, здесь порез. У многих, да и у себя он уже вызывал впечатление как от местного хулигана и задиры. Не может наладить отношения с матерью, ругается со сверстниками, учится, правда, хорошо. Но это уже не его заслуга, а его склонных к математике способностей.

– Бурков, к доске, – в плохом настроении всё время повторял Дмитрий Алексеевич, дабы больше показать неумелым ученикам о том, как надо решать примеры, а не чтобы Ростислав чему-то научился. Тот нехотя подходил, решал всё за минут 5, и с таким же кислым лицом уходил к себе на место. Уже без него Дмитрий Алексеевич хвалил его и ставил в пример всему классу. Лицо его не изменилось и при прохождении первого семестра на идеальные оценки.