Читаем Пустыши онлайн бесплатно

ПУСТЫШИ

Грейди Хендрикс

Все устремляются к выходу, когда паром стукается о причал, наполняя воздух запахом солярки. Подростки в солнечных очках и шортах отвязывают швартовы. У всех слишком много сумок, и все пахнут солнцезащитным кремом — будто это начало любого лета на острове Джекл. Те ребята вон там, у которых из блютуз-колонки, пристегнутой к их тележке, гремит Espresso , могли бы врубить Watermelon Sugar , Uptown Funk  или даже — о боже, то лето, когда мы купили дом — Happy . В тот год от Happy  было не сбежать.

— Хватит толкаться, — ноет Каллум.

— Я не специально, — отвечает ему Зи. — Меня толкают.

Кэл перехватывает свою сумку, шоппер, рюкзак и телефон, который, как его уже предупредили, последний для него в этом году, и я буквально вижу, как он выскальзывает у него из рук и падает в воду. Но с ним всегда нужно действовать через намёки.

— Кэл, — осторожно говорю я, — может, положишь телефон в карман, пока мы садимся на паром?

С облегчением вижу, как разум побеждает и он засовывает его в шорты.

— Я потею, — жалуется он.

Зи стерпит что угодно, но Каллум всё ещё ноет, ожидая, что кто-то исправит все неисправимые вещи за него. Но я понимаю. Он хочет уже быть в доме. Мы все хотим.

— Папа встретит нас с тележкой, — говорю я, пока мы выходим на солнцепёк, таща рюкзаки, чемоданы на колёсиках и переполненные сумки, которые так и норовят задеть всех вокруг.

Нам всего-то нужно пережить паром, встретить Стивена у пристани, добраться до дома, распаковать вещи, сбегать за продуктами — и потом восемь недель ничего не делать. Даже возвращаться на материк не придётся.

— Это миссис Литвак? — спрашивает Зи, и я слежу за её взглядом.

Шерри Литвак стоит у выхода с парома, но волонтёр в оранжевом жилете преграждает ей путь, слава богу. Нельзя же ожидать, что ребята, проверяющие билеты, справятся с Шерри Литвак. ОхБэ стоит перед ней, переминаясь, не давая ей присоединиться к толпе.

— Но почему я не могу сесть на паром? — спрашивает Шерри так громко, чтобы все слышали. — Я купила билет.

Мы проходим мимо как можно быстрее. Её глаза слишком блестят, а улыбка слишком напряжённая.

— Мои друзья ждут меня у пристани, — говорит она, смеясь неестественно громко, будто не верит такому неудобству. — Они меня ждут.

И это точно неправда. Никто в Вуд Бриз не хочет видеть Шерри Литвак в этом году. Потом она остаётся позади, а мы заходим на паром.

— Так неловко, — говорит Каллум, и я с ним полностью согласна.

— Так мужики и поступают, — говорит Том Докс, сидя под гирляндами на нашей задней веранде и вскрывая устрицы отвёрткой. — Если с машиной что-то не так, они открывают капот и смотрят на двигатель. Они не врубаются, на что смотрят и что с этим делать, но у них есть это пещерное желание стоять и изучать.

Он покачивает отвёрткой, пытаясь раскрыть створку устрицы. Я готовлюсь к тому, что он воткнёт её себе в руку.

— В современных машинах двигатель даже не видно, — говорит Стивен, вынося поднос с замороженными маргарита. — Мы брали машину напрокат, чтобы поехать на свадьбу, я открыл капот, чтобы показать Каллуму, а там всё закрыто кожухом.

— Это театральная мужественность, — говорит Том Докс, и его напряжённый голос смягчается, когда устрица с влажным хлюпающим звуком раскрывается.

Он протягивает её мне.

— Мой отец так делал — осторожно, эта с песком — его отец так делал, наверное, и его отец тоже.

Стивен раздаёт маргариты, безалкогольные — детям. Том Докс пьёт только IPA, и Стивен приносит ему свежую банку.

— Мой тоже, — говорит Стивен. — Как будто налоговый юрист из Чикаго разбирается в машинах.

Том Докс отпивает пиво и вытирает грязную руку о карго-шорты.

— Наверное, ещё с тех времён, когда были кареты, — говорит он, сглатывая отрыжку. — Не знаю, что они там делали с лошадьми. Наверное, смотрели им в задницу.

При слове «задница» Каллум резко поднимает голову, проверяя нашу реакцию. Он в том возрасте, когда дети изучают нас, как домашку, выискивая подсказки. Я смеюсь. Стивен смеётся. Даже Зи смеётся. Каллум облегчённо улыбается, запоминая на будущее: «задница» — нормально.

Устрица на вкус как Атлантика, и в ней действительно песок. Конечно же. Том Докс так и сказал.

Отец Стивена умер, когда Зи была совсем малышкой. Он твердил, что всё в порядке, но я чувствовала, как он отдаляется с каждым днём. Потом однажды утром Том Докс появился у нашей сетчатой двери и позвал Стивена прогуляться по пляжу. С каждым днём их прогулки становились длиннее, пока я кормила Зи, и я не знаю, о чём они говорили, но однажды Стивен вернулся к нам. Том Докс — хороший человек.

Он остаётся на партию в «уно» . После его ухода Каллум спрашивает:

— Ты правда думаешь, он знает Илона Маска?

— Кто это сказал? — спрашивает Стивен.

— Все говорят, что он был, типа, первым инвестором Uber.

Каллум сейчас очень интересуется тем, как люди зарабатывают деньги.

— Думаю, он заработал на чипах, — говорю я.

— Редкоземельные металлы, — добавляет Стивен, прихлёбывая красный вермут. Мне не нравится, какой вкус он оставляет у него во рту, но здесь, на острове, он пьёт его почти каждый вечер. — Поэтому он и может себе позволить такой дом.

Все знают про дом Тома Докса — первый «мак-особняк» в Вуд Бриз. Он слишком большой, слишком кондиционированный, слишком похож на материковый. Все ноют, что это знак — всё изменилось навсегда.

— Он сказал, мы можем прийти завтра поплавать, — говорит Калоум.

— Правда? — оживляется Зи, потому что, конечно, детям нравится дом Тома Докса — там же бассейн.

Я люблю Тома Докса, но не понимаю, зачем бассейн, если живёшь у пляжа.

После того как дети ложатся спать, мы с Стивеном сидим, глядя на звёзды. Таких звёзд не увидишь в Бруклине.

Я выросла в Джерси, недалеко от побережья, поэтому для меня пляжные городки всегда были переполненными набережными с перегретыми родителями и их кричащими обгоревшими детьми, дорогими парковками и агрессивными туристическими ловушками, пахнущими жареным тестом. Потом мы начали приезжать сюда. Это место настоящее.

— Как Джерри? — спрашиваю я.

Стивен приехал вчера, чтобы встретиться с Джерри-сантехником на рассвете и включить воду.

— Всё ещё Джерри, — говорит Стивен. — Он считает, что у нас камень в голове, раз мы живём на этом конце острова, где нет нормального интернета и запрещены машины, но наши деньги ему нравятся.

Несколько сотен круглогодичных жителей обитают в Ойстер Бэй, на южной оконечности, где есть большой отель и два продуктовых. Отсюда до Ойстер Бэй можно дойти по набережной, если готов к долгой прогулке, но проще на пароме. Между нами — Пайн Дьюнс и Харборсайд, где сдаётся большинство домов, а также всё больше новостроек. На нашем конце острова ничего нового не строят, хотя всё чаще сдают дома семьям, которых я раньше не видела, и это меня огорчает.

Вуд Бриз когда-то был лучшим секретом Нью-Йорка. Все, кто покупал здесь дома, знали друг друга по Бруклин Хайтс и Коббл Хилл, через эти городские связи. Ваш педиатр знал кого-то на Джекле, кто продавал дом; мама с детской площадки приглашала вас на летнюю сьёмную квартиру; вы встречали друга друга на вечеринке, и вас звали погостить на Четвёртое июля. Так мы с Стивеном оказались здесь в первый раз. И во второй. А на третий год мы сняли свой дом, потому что здесь, без машин, с меньшим количеством экранов и более медленным ритмом, все становились лучшими версиями себя.

Были те пару лет, когда мы перестали приезжать, но это был просто сбой. К тому времени, когда Зи исполнилось два, мы вернулись, а к трём — купили дом. Дети обожают это место. В городе у их одноклассников панические атаки и социальная тревожность. У них расстройства пищевого поведения и самоповреждения. Но каждое лето Зи, Каллум и дети соседей бегают на свободе с песком в волосах и обгоревшими носами, а потом возвращаются в город с щитом уверенности и независимости, который их защищает.

Шестнадцать лет всё было прекрасно. Пока не появились Литваки.

— Шерри Литвак была у пристани сегодня утром, — говорю я, прижимаясь к плечу Стивена.

Мы не смогли позволить себе дом с видом на океан, но сквозь заросли сосен и сассафраса, подступающие к нашей веранде, я слышу волны. Одна, вторая, третья…

— Что она делала? — спрашивает он.

— Наверное, хотела приехать и повидать людей, — говорю я. — Она выглядела такой несчастной.

— Им не стоило оставаться здесь после сезона, — говорит Стивен. — Тем более с Джоном, который пил как проклятый.

Наша задняя веранда больше, чем весь первый этаж нашей квартиры, но мне вдруг кажется, что бриз доносит наши слова до окна Каллума и Зи.

— Давай поговорим о чём-нибудь ещё, — говорю я.

— Давай вообще не будем говорить, — говорит Стивен, и я чувствую, как напрягаются мышцы его плеч, когда он приближается, и его так легко любить.

Всё, что сложно в нашем браке, здесь становится простым. Нам не нужно обсуждать всё до смерти. Нам не всегда нужно куда-то идти. Я показываю Стивену, как сильно люблю его, руками. Он отвечает мне ртом.

На следующее утро я иду на HIIT-тренировку на пляже на рассвете. Там полно незнакомых мам и поджарых йога-пап с аккуратно подстриженными эспаньолками. Кажется, с каждым летом всё больше людей узнают наш секрет. Что ж, удачи им. Когда дети закончат колледж, мы продадим наш дом именно таким.

Я смываю песок у калитки, беру тележку и качусь по набережной, чтобы занять наше обычное место на пляже.

— Это тележка Фарберов? — спрашивает Стивен.

Все слегка взволнованы нашей первой встречей с Фарберами в этом сезоне. В городе мы живём на том же блоке, но здесь кажется, что видимся чаще. В Вуд Бриз есть друзья для напитков на веранде, друзья для гриля и друзья для ужина внутри дома. Фарберы — наши друзья для дождливых дней, что уже совсем другой уровень. Именно они пригласили нас сюда, когда у нас даже не было Зи. Я была беременна Каллумом, когда Дженн ждала Эзру. Дженн и Аллан уговорили нас вернуться после того перерыва.

— У них новая собака, — сообщает Зи.

Потом мы с Стивеном пробираемся по мягкому песку с зонтами и шезлонгами, пока Зи и Каллум ищут Фарберов и их новую легендарную собаку.

Мы находим Фарберов, обнимаемся, намазанные кремом от загара, Чейпл и Зи катаются на волнах, а Эзра и Кэл что-то ищут в песке, чем Эзра очень взволнован. Стивен отходит строить огромный песчаный замок с Джоуи Стэннардом, который младше большинства детей в Вуд Бриз в этом году. Меня переполняет нежность к Стивену. Он увидел, что Джоуи одиноко, и без раздумий уделил ему время. Отцовство даётся ему естественно.

Тени укорачиваются, мы жмёмся под зонтами, Дженн Фарбер наливает мне в пластиковый стаканчик «шепчущего ангела»  с горстью песчаного льда.

— Мы видели Шерри Литвак у парома, — говорю я.

— Давай поговорим о чём-нибудь приятном, — говорит Дженн голосом диснеевской принцессы.

Мы обе наблюдаем, как Эзра бежит за новой собакой в воду, а Кэл бросается следом.

— Рада, что вы не взяли породистую, — говорю я.

— Мне не нужен ещё один невротик в доме, — говорит Дженн. — И знаешь что? Эта собака ночует в доме. Кто бы мог подумать, что олени такие агрессивные?

— Бедный Космо, — говорю я. — Он был хорошим псом.

Мы на секунду замолкаем в память о Космо.

— Когда вы приехали? — спрашивает Дженн.

— Вчера, — говорю я. — А вы?

— В среду, — говорит Дженн. — Мы тоже видели Шерри.

— Господи, — говорю я. — Ты думаешь, она три дня пыталась сесть на паром?

Дженн смотрит, как наши дети играют в воде, затем делает долгий глоток.

— Мне было жаль Джона, но он пил слишком много, — говорит она и потряхивает льдом, как игральными костями. — Им не стоило оставаться после сезона. Мы сегодня жарим барбекю, если хотите присоединиться.

Две недели пролетают незаметно. Дни жаркие, ночи тёплые, океан холодный. Мы сидим на верандах друг у друга, пьём под чужими зонтами, скользим в и из жизней друг друга.

Сегодня вечером гриль. Понедельник. По понедельникам все идут смотреть закат с пирса, потому что большинство арендаторов на неделю уезжают. Они всегда берут паром в пять, так что к семи остаёмся только мы, владельцы.

— Идите вперёд, — кричу я детям с кухни, по локоть в маринаде. — Я догоню.

— Я пойду с мамой, — говорит Каллум, не отрываясь от книги.

Сетчатая дверь хлопает за Стивеном и Зи, когда они выходят. Остаются только мой плейлист Super Hits of the ’90s  и звук моего массирования говядины, пока я не слышу топот по передней веранде. Каллум идёт посмотреть, кто это, и я слышу мальчишечьи голоса у двери. Я мою руки, когда он заглядывает на кухню.

— Мам! Хиро и Финкельштейн играют во фрисби. Я пойду с ними.

— Куда?

— На маленький пляж, — говорит он.

— Хорошо, — говорю я. — Потом найди нас у пирса. Ужин в восемь.

Дверь хлопает за ним, и я пытаюсь выключить музыку, но руки ещё слишком жирные, или холодные, или мокрые, и у меня уходит вечность, чтобы разблокировать телефон. Наконец я заглушаю плейлист, наполняю свой YETI  замороженной маргаритой. В шутку, под хмелёк, мы как-то заказали Jimmy Buffet Signature Margaritaville Machine  по ночному телемагазину. Он ревёт, как бензопила, но делает потрясающие маргариты. Потом я выхожу к пирсу.

Семичасовые тени растянулись так, что исчезли, и, похоже, все уже на пирсе, потому что вокруг мёртвая тишина. На набережной ни души: ни велосипедистов, ни людей на верандах, ни развешенных полотенец. Я чувствую себя последним человеком на земле. Это те счастливые моменты, когда я не Мама, не Жена, не Соседка. Я просто я, человек, идущий по набережной и слушающий океан.

Бамбук, который посадили Ласситеры, оказался той ужасной идеей, о которой их все предупреждали. Он уже вырвался за пределы их участка и пророс сквозь набережную. Кеннеди нужно купить новый флаг. Угловой дом Дорры Уайлд со витражными окнами сдают. На веранде сушатся детские купальники.

Звучит шикарно — «владеть домом» здесь, но Вуд Бриз — это ветхая деревня бунгало и выцветших от солёных ветров домиков на сваях, соединённых набережной, где вечно нужно менять доски и забивать гвозди. Каждый наш дом выглядит как развалюха, даже дом Дорры Уайлд. Его построил известный архитектор 70-х, поэтому там такие окна, но остальное — выгоревшее дерево и потрёпанная мебель, как везде. Ни у кого нет кондиционеров, разве что переносные в спальнях, а водопровод хрупкий, как викторианский поэт. Никто не догадается, что цены здесь начинаются от 1,6 миллиона.

Считается дурным тоном делать ремонт или пристройки. Да, мы все много работали, чтобы оказаться здесь, но последнее, что мы стали бы делать, — это выставлять свои деньги напоказ. Все знают друг друга, и никому нет дела до того, кто есть кто. Нам повезло. Мы благословенны.

Переходя Дюнс-Авеню, я машинально оглядываюсь — иногда проезжает велосипед, — и тут вижу Каллума.