Читаем Пустой II – 3 часть онлайн бесплатно

Глава 1

После брошенных слов Ровэн, будто исчез, а через мгновение меня уже за плечо держал Кайр и тянул куда-то в сторону. В голове всё ещё было немного пусто и она шла кругом.

Мы покинули зал. Пытался собраться и оценить, что происходит. Старший ученик… Раньше он шагал впереди, не оборачиваясь, будто я хвост, который сам отыщет дорогу. Теперь держался вполоборота, чуть сбоку, и плечо его всё время оставалось между мной и стеной прохода. Словно ждал, что я метнусь и тут же сбегу и это после того как я для них прорвался? Глупость какая, теперь я хочу гнёзда и техники.

Продолжил наблюдать. Источник у Кайра лежал ровно, восьмая ступень Ростка, только в этой ровности натянулась тонкая нитка, какой не было до зала созерцания, словно он готовился меня атаковать.

Мысли никак не хотели приходить в норму. Шесть… Шесть делений проступило на крае чаши, я видел их своими глазами, прежде чем они поползли обратно. Я не ожидал такого и поэтому не совсем понимал как реагировать и что это значит. Во мне всё-таки есть потенциал и небо не прокляло меня? Хотелось испытать гордость за то что у меня получилось, но она каждый раз куда-то улетучивалась.

«Вторая… у меня есть точно вторая ступень Ростка» — повторял я себе. Это лучше первой и мой план по ещё одной пилюле сработал. Нужно было за что-то зацепится, после всего, что только что случилось.

— Что ты так пялишься? — вдруг спросил Кайр.

— Я?.. — немного растерялся. — Нет, вроде бы.

И мы пошли дальше. Пульсации я считал, чтобы не выдать себя. Раз. Два. Третья — провал, глубокий, привычный, дёрнул вмятину знакомой болью. И эта боль, как ни странно, держала меня чуть более собранным.

Голова начала соображать чуть лучше. Школьная пилюля легла поверх той, сектантской, что я проглотил ночью в лечебной комнате, и той, что досталась мне в норе Лаэрса. Две силы из разного теста. Одна — выжатая из ядра зверя стадии Узла. Другая — выгнанная из живого человека. Самое простое объяснение: они не ужились. Сцепились во мне и разорвали прорыв между собой. Или нет, я всё только себе придумываю, чтобы найти объяснение?

Сначала глиф на лбу и дуга и я не прорвался тогда. Теперь это. Каждый раз, когда я находил способ возвысится, внутри просыпалось что-то новое и брало себе часть платы.

Я поднял взгляд к небу и тут же пожалел об этом. А если дело не во мне? Если я нарушил какие-то законы, которых не знал, и небо само ударило по рукам?

Гадать можно было до рассвета. Ясно было одно — рядом нет никого, кто назвал бы вещи своим именем. Ни наставника, ни нужной страницы в трактате, ни даже Гарека у костра, который сплюнул бы шелуху и объяснил по-простому.

Только я, да то, что во мне поселилось и моего слова не спрашивает.

Просто переживать бессмысленно. Этому меня выучили руины. Когда ловушка срабатывала не так, как задумано, и под ногой осыпался камень. Тот, кто в такой миг хватается за пустоту и воет, летит вниз первым. Выживает другой, тот, кто за пол пульсации до срыва находит, куда переставить ногу.

Откат я прокручивал снова и снова, ища в нём порядок и какие-то правила, но их там не было, либо я их пока не понимал. Для меня ничего не изменилось. Каждый шаг по пути неба я нащупывал вслепую. Мне доставалось одно — пробуй и смотри, что вышло. Вот я и попробовал. Вышло так.

О ребятах я почти не думал и не потому что мне было плевать. Нет, Тавр, Варис, Одр… либо прорвутся, либо нет. А от моих мыслей у них в зале ничего не переменится. А вот меня сейчас ведут к главе школы после того, как чаша при всех показала невозможное. У меня тут на кону лежало всё, ради чего я прошёл через деревню, руины, нору сектанта и Нижний Клин.

Я хотел получить своё место под небом и силу. И сейчас у меня есть, то немногое, что я успел отвоевать у этого города.

Коридор свернул. Ламповым маслом больше не пахло. В воздухе повисло что-то сухое и чистое, словно тут недавно всё помыли и никто из учеников не проходил. Стало как-то не уютно, пришлось чуть ускориться.

Пока шли, я готовил не слова. Они всё равно у меня найдутся не те, что нужны для этой ситуации. Я тренировал лицо, дыхание и пустоту между ответами. Ровэн почти Сердцевина. Он прочтёт прямую ложь быстрее, чем Эстер мой битый источник. Значит, врать ему нельзя. Можно молчать и отдавать правду кусками. И главное — не суетиться, потому что суета выдаёт сильнее любого слова.

Было бы куда проще, если бы я знал чего он хочет. За то я уверен в том, что нужно мне: остаться в школе и не умереть в его кабинете. Всё прочее подождёт.

— Пришли, — обронил Кайр.

Дверь передо мной оказалась высокая из тёмного дерева, окованная по краю узкой полосой синего металла. Кайр стукнул костяшками дважды. Изнутри отозвались не сразу.

— Веди.

Створка подалась тяжело и без скрипа, будто её каждый день смазывали чьи-то заботливые руки. Меня толкнули вперёд.

Кабинет встретил меня светом, какого в школе я ещё не видел. Шёл он не от ламп. Камень самих стен отдавал ровное голубоватое свечение, будто впитывал его годами и теперь возвращал по капле. Вдоль стен тянулись полки, а на них стояли свёрнутые свитки в костяных футлярах. Тёмные шкатулки с печатями по крышкам. На одной полке, чуть в стороне от прочих, лежал под слоем пыли тёмный предмет вроде сломанного обруча, и от него тянуло холодком, знакомым до дрожи. Таким же, каким тянуло от железного кольца сектанта, что я завернул отдельно и зарыл на дно мешка.

Взгляд я с него убрал быстро, пока Ровэн не заметил, куда я гляжу. Под стеклянным колпаком, не касаясь дна, висел в воздухе осколок чего-то светлого, и от него по комнате расходилось то самое давление, что я ловил у Ровэна с первого дня. Спокойное, глубокое, как почва другой плотности.

Воздух здесь лежал плотнее, чем в коридоре. Энергия неба собиралась так густо, что я опять вспомнил тот фокус у городских ворот — не тянуть в себя, не упираться, а пропустить сквозь, как вода огибает камень.

Ровэн расположился за длинным столом у дальней стены. Высокий, сухой, седеющие волосы зачёсаны назад. Тускло-голубая форма с чёрным краем, какой не носил в школе никто, кроме него, во всяком случае из тех кого я видел. Перед ним лежал раскрытый свиток, и пальцы его, длинные и сухие, замерли поверх строк.

Его лицо оставалось совершенно ровным и не выражало абсолютно ничего, но именно от этой пугающей ровности у меня под ребрами стянуло еще сильнее. Кайр коротко склонил голову и отступил за порог, мягко притворив за собой дверь и оставив нас вдвоем.

Ровэн молчал, пока я продолжал держаться у самой двери с опущенными руками и мысленно считал пульсации, отчаянно пытаясь не выдать предательскую дрожь в пальцах. Тишина в комнате продолжала тянуться и густеть, как растопленная на солнце смола.

— Ничего не хочешь сказать? — наконец обронил Ровэн, даже не утруждая себя тем, чтобы поднять глаза от развернутого перед ним свитка.

У меня в груди всё заметалось от непонимания того, что именно я должен сейчас сказать. То ли признаться, что я и сам понятия не имею, каким образом чаша внезапно скакнула до шести и тут же рухнула обратно. То ли выложить правду про сидящие во мне звериные глифы, бездонную дыру и метку секты, которая горит внутри словно костёр в ночи. Пока эти слова бесполезно толпились в голове, ни одно из них так и не подошло для ответа, поэтому я просто выдавил глухое «нет».

Только тогда он поднял на меня свой взгляд. Так обычно смотрит человек, который уже очень давно научился видеть окружающих буквально насквозь.

— Думаешь, я допустил ошибку, — произнес он негромко, — когда взял тебя в школу и заслонил от Пути?

Этот вопрос явно с двойным дном. Потому что ответишь «нет» — и выйдет так, будто ты нагло набиваешь себе цену, показывая, что с тобой не зря возились. А ответишь «да» — и тем самым сам подскажешь ему, что приносишь одни лишь хлопоты, буквально подталкивая его к мысли от этих хлопот поскорее избавиться. Любая из предложенных дорожек вела прямиком в яму, и обе эти ямы он, судя по всему, вырыл для меня заранее.

Вот тут меня и повело. Плести слова, выстраивать ловушку из чужих ожиданий я не умел. В пустой болтовне всегда проигрывал тем, кто ею жил, как тому же Варису. Моё ремесло другое — выжить. А когда не знаешь, какой ответ верный, лучший ход — не угадывать.

— Я не знаю, — выдохнул и пожал плечами.

— Чего ты не знаешь? — уставился на меня Ровэн. — Тогда, что произошло в зале созерцания?

— Я не знаю, правильно ли вы поступили. — произнёс я медленно.

Бровь у него едва дрогнула. Я ответил не на все вопросы, что он задал. И, кажется, он это уловил. Ровэн отложил перо. Поднялся из-за стола неспешно, и давление в комнате качнулось вместе с ним, словно двинулась сама почва под ногами.

— Подойди.

Ноги сами несли меня через кабинет. У края стола, под голубоватым светом стены, лежала чаша. Тот же тёмный артефакт с пустым углублением, на таком меня мерили у ворот и час назад в зале.

— Руку, — кивнул он на чашу.

Ладонь сама опустилась в углубление. Вмятина полыхнула сразу. По краям зрения поплыла чернота, я прикусил щёку изнутри и придавил стон в горле.

Чаша отозвалась.

Кружки проступили один за другим. Чистота — ярко. Плотность — так же ровно. Устойчивость — следом. Все три горели одинаково. По краю поднялась тонкая черта ступени и замерла. Росток. Вторая.

Мысленно выдохнул. Всё осталось как было сотни пульсаций назад. Мои идеальные характеристики и вторая ступень Ростка на месте. Я переживал, что и это тоже рухнет куда-то вниз.

Ровэн глядел на чашу долго и медленно дышал.

— Сразу вторая ступень, — произнёс он тихо, словно пробуя цифру на вес. — Редкость для класса Листьев.

Я никак не отреагировал. Сектантский глиф я убрал ещё по дороге, поэтому он видел сейчас то что есть на самом деле. Мою настоящую силу и стадию со ступенью.

— Как так получилось, что учитель Эстер Тихий Слом почувствовал у тебя силу куда выше, а когда проверил, то там была шестая ступень Ростка? — снова спросил меня Ровэн.

Пожал плечами. Внутри держалось одно ощущение — я в силке, и любое лишнее движение, любое лишнее слово только туже затянет петлю. Молчишь, и собеседник договаривает за тебя.

— Ты принимал какую-то алхимию? — вдруг спросил Ровэн.

Спина у меня взмокла разом. Мысли понеслись, цепляясь одна за другую. А если он знает про настойки Эира? Нет. Да и откуда? Но если он в курсе про сектантские пилюли? Невозможно, они не могут знать. Хотя… Перебирал варианты и ни один мне не нравился.

Хватит! Кто я для них? Деревенский из руин. Был только в школе, да в караване до Веса и обратно. Кто там делился бы со мной алхимией? Эрхард забрал у меня, а не дал. С Гарстом я ходил в Нижний Клин, но в Клине пилюль никто не раздаёт.

— Нет, — мотнул я головой. — Где бы я её достал?

Прозвучало ровно, потому что я и сам почти поверил в это.

— А сектанты?

Сердце ухнуло в пятки.

Откуда?

Про сектанта знал только я, Эрхард и охрана каравана, но кусками, без сути. Никто из них не пошёл бы к главе Равновесия рассказывать про каменную нору, чужой груз и то, как меня ночью пытались выжать досуха. Зачем им так напрягаться ради какого-то Листа.

Значит, дело не в рассказах.

Метка?

Та самая, что Вирг впечатал мне в грудь перед смертью. Лаэрс нашёл меня по ней через половину дороги к Весу и сказал: помеченный горит для сектантов как костёр. Эстер чуял мой битый источник через весь зал. Ровэн сильнее Эстера на целую стадию.

Мысль легла холодом под рёбра. Тогда меня взяли не потому, что я успел к Равновесию и не сломался перед Сейной, обойдя её. Что, если он увидел во мне ни алхимию, ни пилюлю, а саму метку, ещё когда я оказался под тем навесом?

От этой догадки в животе сделалось пусто. И тут же все мысли метнулись к одному.

Мешок!

Он остался в комнате, под койкой, на узле с двойной петлёй. Кольцо с трещиной по ободу. Пластина с дугой и тремя зарубками. Тряпка с серпом Жатвы. Жетон Вирга с выбитым крылом. Трактат. Если сейчас, пока я тут потею, кто-то развязывает мой узел…

Лицо я держал пустым. Внутри всё стянулось в один холодный ком.

— Ты врёшь, — произнёс Ровэн спокойно.

И от этой ровности петля затянулась туже любого крика.

— Нет, — упёрся я.

Смотрел ему в глаза через силу. Отвести взгляд — значит признать. Я слишком долго учился держать лицо под чужим напором, чтобы сорваться теперь.

— Ты встречался с сектантами?

Меня чуть шатнуло. Он знает слишком много… Что делать? Тут врать дальше выходило глупо. Половина правды весит больше целой лжи.

— Да, — выдохнул я. — Если встречей можно назвать похищение и попытку выгнать из меня пилюлю.

Брови у Ровэна поднялись. Не наигранно, всего на пол пульсации в ровном лице мелькнуло живое, удивлённое.

А потом он очутился рядом. Движения я не уловил. Только что глава школы держался у края стола, в трёх шагах. И вот его давление навалилось сверху, вплотную, отрезав воздух. Источник его развернулся надо мной так, как разворачивается небо перед грозой, и под этим небом мой Росток сжался в крошечную точку. То же самое когда-то проделал со мной Вирг. Пустил чужую силу внутрь, проверяя, что у меня там. Только Вирг рядом с этим учителем… был мальчишкой, поднявшим прутик. Ровэн давил грубо, тяжело и без жалости. Его сила лезла в меня, ощупывая источник.

Тело откликнулось само, прежде чем я успел решить. Сектантский глиф во вмятине вспыхнул. Слой сокрытия рванулся вверх, но не к Ростку, а заслоняя дугу и кольца от чужого взгляда, а потом и остальные глифы. Я не звал его, он сработал на животном страхе.

Сила Ровэна и моя попытка спрятать «лишнее» столкнулись где-то внутри меня. Чужой энергия шла вниз от самой головы, Ровэн не спешил. Он опускался слой за слоем, методично, как опускают руку в мутную воду, чтобы нащупать на дне камень. Моя попытка сокрытия держалась под ним. Я кожей чувствовал, как она прогибается там, где чужая воля надавливала сильнее.

Ещё немного, и он коснулся бы дуги. Ещё пол пульсации, и его сила легла бы на кольца, на дыру, на всё то, чего видеть ему нельзя.

Вмятина вспыхнула болью. В глазах почернело целиком. Где-то очень далеко ударил колокол, потом второй, потом десяток разом, и весь этот гул бил внутри черепа. Попытка сокрытия лопнула или удержала — я уже не понимал.

Колени ушли.

Темнота.

Пришёл в себя сидя.

Кресло подо мной было жёсткое, с высокой спинкой. Голова откинута на дерево, рубаха на спине промокла насквозь и липла к лопаткам. Во рту держался горький налёт.

Глаза разлепил по одному, через сухую резь. Ровэн сидел за столом и что-то записывал. Перо шло по бумаге ровно и без спешки. На меня он не глядел вовсе, будто я не человек, очнувшийся в его кресле, а пятно на стене, до которого когда-то дойдут руки.

Что он во мне разглядел, пока моя техника сокрытия работала… я не знал, и это незнание грызло сильнее боли в висках.

Звериные глифы? Их одних хватило бы, чтобы меня сочли уродом или сырьём для сект. Дугу, что связала их в один ход? Кольца на лбу, поворачивающиеся сами по себе? Дыру под Зерном, ту, что глотает чужую силу и не наполняется ею? Метку Жатвы, разросшуюся вместе с прорывом?