Читаем Пусть будет вечна... онлайн бесплатно

НАШИ ДУШИ БЛУЖДАЮТ ПО СВЕТУ

Душа — "бессмертное духовное существо, одаренное разумом и волею". Владимир Даль.

По давно известным мне признакам я понял, что этот человек ищет собеседника. Худощавый, рыжебородый, в джинсе (куртка наброшена на голые загорелые плечи), он осторожно приглядывался ко всем, кого видел, выбирая… нет, не просто собеседника, а скорее слушателя. Я же, слушатель от природы, слушатель, которого рассказчик (тоже от природы) легко находит глазами, даже в большой толпе, покорно стал ждать, когда меня призовут к исполнению прямых моих обязанностей.

А потенциальных слушателей было много здесь, на каменном мысу с обрывистыми рыжими берегами, омываемом, по-моему, самой чистой и самой синей водой Черного моря. Они и купались, и ныряли, и загорали, и бродили, полуголые, среди развалин древнегреческого города, который полторы тысячи лет назад возник на этом мысу и насчитывал около двух десятков столетий активной жизни. Немудрено, что всякого, кто притрагивался к пепельно-серым камням древних домов, знававших тепло людских тел и слышавших их голоса, охватывала задумчивость.

Остатки стен бывших домов были еще в прошлом веке "подняты" археологами из земли, законсервированы цементом и теперь давали представление о городе. Раскопки и посильная реставрация развалин дорисовали картину. Обнаружились разноцветные мозаики на полах ванных комнат, были подняты из земли и поставлены на прежние места мраморные колонны базилик, собраны воедино осколки громадных пифосов и амфор, в которых хранили раньше вино, масло и рыбу — предметы торговли города, стоявшего на перекрестке морских дорог. В музее, в центре мыса, были накоплены тысячи монет, найденных при раскопках, мраморные статуи с прощальными текстами на древнегреческом, надгробные плиты, терракотовые статуэтки, плоские светильники… Особое внимание привлекала плита 111 века до нашей эры с клятвой жителей города на верность ему: "Клянусь Зевсом, Геей, Гелиосом, Девою, богами и богинями олимпийскими, героями, владеющими городом…".

Море здесь сияет той живой искрящейся синью, что притягивает взгляд, как чьи-то глаза. Оно здесь гипнотически синего цвета, того энергично синего цвета, ощущая который всегда жалеешь, что ты не живописец, — хотя и знаешь, что все равно не передашь на холсте ни этой живой синевы, ни этого вспыхивания в ней искр солнца.

А прибойная волна все выносит и выносит на галечный берег красно-глиняные черепки разбитых давным-давно кувшинов и амфор, их осколками, должно быть, густо усеяно дно вокруг мыса.

Кроме музея, в центре полуострова стоят развалины собора, построенного в конце прошлого века в честь святого Владимира, принявшего здесь, вместе с Русью первое крещение в 989 году. Собор был разрушен во Вторую Мировую. Крыша обвалена прямым попаданием бомбы немалого размера, стены там и сям треснули, они иссечены пулями и осколками до того, что на них нет буквально живого места. Пулями же и осколками побита роспись внутри храма, видная сквозь проемы узких высоких окон, украшенных гранитными колоннками, через "Тайную Вечерю", написанную на всю стену, проходит широкая трещина…

Здесь-то, напротив собора, я снова увидел Рыжебородого. Он оказался художником.

Он сидел на желтой, выжженной солнцем траве, по-турецки скрестив ноги, и рисовал на листе ватмана Владимировский собор.

То, что возникало на листе бумаги, тоже можно было назвать архитектурой. Но не искусством строителя, как переводится с греческого это слово, а искусством… разрушения. Это была… антиархитектура. Она поражала, кроме всего, силой и свирепостью разрушителя. Здание храма, казалось, было обглодано чьей-то страшной железной челюстью. И мне было понятно, почему художник зарисовывает это — такого нельзя ни придумать, ни вообразить.

— Лицо войны? — вырвалось у меня.

Он обернулся.

— Правда, чудовищно? — Художник кивнул на храм. — Похоже на слепок с одного из ее дней.

Вид разгромленного собора посреди целых уже домиков музея неподалеку и полностью восстановленного после войны города в самом деле нарушал строй мысли, сознание не осиливало этой картины сразу, останавливалось перед загадкой разрушения. И было непонятно, как убийство, свидетелем которого ты не был и ничего не знаешь о мотивах, — но видишь изуродованный труп.

Художник уложил лист ватмана в папку, встал.

— Я думаю грешным делом, — сказал он, сразу выводя разговор на откровение и испытующе при этом взглядывая на меня, — что это разрушение сделало храм… интереснее, чем он был. Архитектура его, скажем прямо, не для этого места — она примитивна, груба, приземленна, — нет, этот храм не для Херсонеса, где место для колонн! А сейчас — гляньте-ка — глаз от него не оторвешь, прямо-таки эстетика — эстетика разрушения, если можно так выразиться. Потому я и рисую…

И предложил вдруг:

— Хотите, я покажу вам еще одну любопытную вещь?

Кажется, он нашел того, кого искал. Я кивнул.

Мы обошли собор со стороны колонн средневековой базилики, оказались перед задней, северной его стороной, по которой поднималась ржавая пожарная лестница, перебитая посредине взрывом снаряда, оставившего в стене глубокую выбоину.

— Гляньте-ка наверх, — мой провожатый показал пальцем под самый карниз.

Там, поверх всего сумасшествия, оставленного на храме войной, кто-то, рискуя жинью на перебитой снарядом, донельзя проржавевшей лестнице, написал красной масляной краской:

ПУСТЬ БУДЕТ ВЕЧНА ЛЮБОВЬ!

— Черт знает что! — произнес я единственное, на что в эту минуту был способен.

— Вот именно, — подтвердил художник. — Но я уверен: такое можно увидеть только на этом мысу!

Я смотрел и смотрел на надпись, задрав голову, и ничего не ответил, хотя о мысе думал примерно так же.

Теперь время рассказать о себе — мне на этот раз нужно представить будущего слушателя художника и объяснить, почему он его (меня) выбрал.

Я пробыл на этих берегах, в военно-морском городе, в границах которого находился и мыс с древнегреческими развалинами, четыре года. Я оставил здесь, за высокими заборами и колючими проволоками двух воинских частей, в их казармах на 120 человек, в ротных строях, у береговых пушек и безрадостного тогда моря свою юность, ту юность, которую мои друзья, оставшиеся на "гражданке", проводили, верно, ох как иначе.

И я считал, что этот город, море, берега, бухты кое-что мне задолжали — я много чего здесь, повторю, оставил. И теперь, бродя по знакомым улицам, по берегу моря, вторично — нет, заново! — открывая мыс, запоздало понимал, что все-все здесь неповторимо красиво; я пытался получить с этой местности хоть какую-то отплату, на которую, был уверен, имею полное право.

Вот какое у меня сложилось отношение ко всему здесь, и когда незнакомый пока еще художник произнес ключевую для меня фразу "такое можно увидеть только на этом мысу", я насторожился и приготовился к своей главной роли — слушателя, на этот раз очень внимательного. Мыс должен был чем-то со мною поделиться.

— Виктор Кубик, — представился мне рыжебородый и протянул руку. — Вы не против кружки пива в эту пору?

Пиво было за оградой музея, в одном домике с продовольственным, невероятно бедным магазинчиком. Высокие столики, и наверняка разбавленное пиво, но прохладное и "питкое" (удачный термин виноделов) после июньского солнцепека.

Отпивая глоток за глотком, мы обменялись сведениями о городах, откуда приехали, о профессиях — он художник, я журналист.

— Журналист? — почему-то обрадовался Виктор. — Тогда кому-то из нас повезло!

— Чем?

— Мне тем, что меня поймут, а вам — интересным, на мой взгляд, материалом. — Он уже не сомневался в распределении ролей Рассказчика и Слушателя. — Дело в том, что здесь со мной происходят преудивительные вещи…

Мы заказали еще по кружке и поговорили о своеобразной красоте небольшого этого полуострова, которая и определила много веков назад его судьбу. Из далекой заморской Гераклеи в поисках удобного для житья места приехали сюда в пятом веке до нашей эры колонисты, заметили мыс и удобную гавань за ним, поселились и скоро построили целый город, где дома чуть не соприкасались друг с другом. Все хотели жить на этом мысу, но селились здесь только богачи, землевладельцы, чьи загородные усадьбы находились в степи, далеко за городом. Там находились управляющие и рабы, обрабатывающие хлебные поля, сады и, главное, виноградники. Полис просуществовал две тысячи лет — много ли на земле других с такой же долгой историей?

Дома подходили к самому морю, иные стояли прямо над обрывом берега, во время штормов брызги разбивавшихся о рыжий ракушечник волн залетали во двор, а от ударов воды звенела на полках посуда и раскачивались огоньки в глиняных светильниках… Что за люди жили здесь?

Разговор, я чувствовал, все ближе и ближе подходил к тому, что было "преудивительными вещами", которыми заинтриговал меня художник в самом начале знакомства, но оно все-таки было еще слишком непрочным и не позволяло ему делиться сокровенным. Виктор предложил назавтра понырять с маской и подводным ружьем, я обрадовался, потому что и сам был подводным охотником. Мы договорились о времени и месте встречи, я отправился домой, а художник вернулся к собору заканчивать рисунок.

ПОД ВОДОЙ

Из рыбы главным предметом подводной охоты были здесь лобаны (крупная кефаль) и ерши. Бычки возле нашего мыса были слишком напуганы многими ныряльщиками и слишком юрки, чтобы попасть под гарпун. На лобанов же нужно сильное, далеко бьющее ружье, а наши, со слабой резиной, годились только на ершей.

Ерши, донная, страшнючего вида рыба с огромной пастью хищника и рядом длинных ядовитых иголок на спине, никого не боялись и подпускали охотника на расстояние выстрела. Однако заметить ерша было нелегко из-за маскировочного цвета чешуи, в точности повторяющей цвет подводного в лишайниках камня. Только опытный взгляд находил притаившегося на дне разбойника.

Подходя к восьми утра к условленному месту (местные мальчишки зовут его "Колбасой" или "Двойным спуском" — за два направления при спуске, а "Колбасой" неизвестно за что), я увидел художника у древней стены. Он сидел, прислонившись к ней спиной, и рисовал что-то на листе ватмана (без бумаги в папке и набора карандашей он здесь не ходил). Перед ним были другие древние стены — и только они — и море за ними, но когда я заглянул в лист, то увидел на нем… лицо молодой коротковолосой женщины.

— Откуда взялась? — вместо приветствия спросил я.

— Приснилась, — так же лаконично ответил Кубик. — Пока не ушло из памяти, рисую. Идите, я скоро.

Спускаешься сперва направо, держась за камни, потом налево. Еще приходится делать длинный рискованный шаг через расщелину — и ты на скале, на три четверти лежащей в воде. На середине ее покоится тяжелая, с тонну, каменюка, на которой обычно кладется одежда ныряльщиков. Вода у скалы, на взгляд, плотна, ленива, прозрачна. На дне видно качание водорослей и стайку рыбешек, копошащихся возле дохлого краба, скинутого со скалы ночной волной.

Плавки, ласты, маска, трубка, ружье в руках — вот наш наряд в тот день. Один за другим мы уходили со скалы в воду, где там и сям, обросшие зеленой колышущейся бородой водорослей, лежали темные, ноздреватые, разной величины камни, бывшие когда-то частью мыса, но сорванные с него то временем, то штормовой волной. Стремглав, серой тенью уносились от нас толстоспинные лобаны, юркали под камни бычки, перед маской время от времени возникали стайки мальков. Мальков словно кто-то вел на ниточках — так послушно они все вместе бросались из стороны в сторону.

Глаза обшаривали дно, заглядывали под камни, если там было "пустое" пространство; один из большущих камней, лежащих на дне, оказался куполом на трех опорах, я заглянул под него, увидел свет с другой стороны, камень посредине и какую-то рыбу-гиганта на нем. Воздуха для охоты мне не хватило, я вынырнул, вдохнул поглубже и снова пошел в глубину. На камне под куполом возлежал, иначе не скажешь, огромный царь-ерш, ерш великан. Он ничего не боялся — кто в каменных его покоях мог посягнуть на жизнь, защищенную всем, чем только можно? Он даже не шевельнулся, когда я заглянул под камень; трезубый гарпун вонзился в рыбий бок, как торпеда в борт корабля.

— Ну, ты даешь! — воскликнул Кубик, когда я подплыл к скале с грузом рыбины на гарпуне (с этого момента, мы, охотники, перешли на "ты). — Это же кит, а не ерш!

Полукилограммовый ерш был художником с гарпуна снят и помещен в одну из каменных ямок на скале, наполненную водой, где уже плескалось с пяток других рыб.

После ныряния мы отдыхали — отогревались и загорали, переворачиваясь, чтобы не обуглиться под жестковатым крымским солнцем. Переговаривались односложно — уж слишком было хорошо, чтобы еще и разбазаривать на слова идеальное состояние. Перед глазами у каждого был подводный мир — темные громады камней, длинные зеленые бороды водорослей, причудливая мозаика дна, разноцветные мелкие рыбки, увильнувший от выстрела крупный ерш и мутная голубизна воды впереди тебя и над тобой…

Над скалой нависает высокая стена желтого рваного ракушечника. Она освещена солнцем до полудня. В стенах, в щелях, живут воробьи. Садясь около гнезда, они осыпают крупинки камня и те, упав на твою спину, заставляют поднять голову и посмотреть вверх, где в синем высоком небе плавится маленькое слепящее солнце.

Волна неслышно наваливается на скалу, заливает ее край, освежает воду в мелких ямках, где прячутся мягкокорые крабчата, и так же тихо стекает по нитяным водорослям.

К десяти часам наша скала и еще две — поменьше, островки — становятся обитаемыми. На одной мальчишки жарят на ржавом листе жести мидий. На другой загорелые дочерна дечонки, взявшись за руки, втроем-вчетвером прыгают в воду. Белый взрыв — визг девчонок захлебывается, а потом возобновляется.

На нашей скале лежат молчаливые. Они лежат неподвижно. Подолгу наблюдая за хохотушками девчонками, глядят на мальчишек, ловцов мидий, и особенно — на мальчишек-прыгунов: те взбираются на высокий выступ в стене и ныряют в бухточку между скалами ласточкой, почти в тот же момент выныривая оттого, что бухточка с пятачок.

Лежа на скале, весь уходишь в созерцание; слышишь же только неназойливый плеск волны — главный звук, который тебе нужен. Голоса и взвизги как-то не доходят до сознания. Впрочем, на этой скале, как я убедился, почти никогда ни о чем не думаешь… и слава богу!

И все-таки Кубик заговорил:

— Знаешь, — сквозь сон я услышал его голос, — я однажды поймал себя на том, что мне никогда не бывает здесь одиноко или скучно…

Я вяло откликнулся:

— Зачем же тебе журналист?

— Чтобы рассказать, что за этим кроется.

— Тогда интересно, — сказал я, не поднимая однако головы.

Недалеко от скалы уходит под стену берега грот. Хлопание воды отдается в его сводах — он гудит как звонница. Солнечный свет туда не попадает, в гроте сумрачно и прохладно, в покойное это место забираются насытившиеся и уставшие от дневной суеты ерши. Надо бы проверить…