Читаем Пушкин - историк Петра онлайн бесплатно

Введение

“История Петра” - наименее изученная часть пушкинского наследия. Занятия историей идейно и эмоционально питали творчество поэта на протяжении всей его жизни. В 1831 году Пушкин стал официальным историографом Петра. Это обстоятельство оказало сильное влияние на дальнейшую судьбу поэта и развитие его художественной мысли - влияние общепризнанное и неоспоримое. Однако до сих пор не существует серьезной научной литературы, которая всесторонне осмыслила бы этот факт и увязала его с основньми идеями, распространенными в пушкиноведении. Сложилась ситуация, при которой важная тема, будучи только обозначенной, вошла в научный оборот на правах определенной истины, открытой для самых широких, зачастую поверхностных, обобщений. В итоге “История Петра” оказалась превратно понятой и вытесненной на обочину научного и читательского интереса. В самом же пушкиноведении возобладало искаженное представление об интуитивно-художественной природе пушкинского гения, еще более осложнившее целостное восприятие творческих проблем, стоявших перед поэтом в последние годы жизни. Так, в академическом издании “Истории русской литературы” 1963 года “Истории Петра” посвящено всего лишь несколько общих фраз, которые обычно требуют детальных разъяснений: “Пушкин взялся вплотную за осуществление своего давнего замысла - работу над “Историей Петра”, в результате пристального изучения исторических источников, знакомства с архивными материалами, он пришел к отчетливому осознанию двух сторон в деятельности царя-преобразователя (...) Здесь понимание двух сторон в личности и деятельности Петра обрело ясность и точность исторической формулы” ¹. Выдержка из “Истории Петра” иллюстрировала рассуждения автора учебника о “Медном всаднике”. Сам же исторический труд Пушкина, при столь высокой оценке сделанных в нем открытий, остался без внимания. То же отношение

сохранилось и в последнем издании “Истории русской литературы”, выпущенном Пушкинским Домом: “Будучи объективным качеством и основополагающим принципом творчества Пушкина, его народность представлялась самому поэту необходимой и естественной альтернативой основному, с его точки зрения, пороку послепетровской культурно-исторической жизни России - “насильственному приспособлению всего русского к европейскому”(Х1, 177) (...) Непосредственно этому вопросу во всем его историческом объеме Пушкин посвятил “Медный всадник” и “Историю Петра”, работа над которой осталась незавершенной, оборванной смертью поэта”². Верное по существу определение творческого значения “Истории Петра”, требующее дальнейших размышлений и доказательств, завершалось фразой, способной подорвать всякий интерес к исторической работе поэта: “Философско-историческое осмысление этих проблем, впервые почувствованных и сформулированных Пушкиным - художником и историком, стало делом последующих литературных поколений, до которого сам Пушкин не дошел” ³.

Определенную негативную роль в отсутствии должной критики “Истории Петра” сыграло и то обстоятельство, что долгое время, более полувека, в наиболее интенсивный период развития пушкиноведения, рукопись ее считалась утерянной. Интересная работа Б.Энгельгардта “Историзм Пупкина”, опубликованная в сборнике “Пушкинист” за 1916 год, не могла содержать сколько-нибудь существенных размышлений об “Истории Петра” хотя бы потому, что в распоряжении автора находились лишь несколько ее фрагментов, случайно попавших в печать.

Однако и после публикации основной части рукописи положение не изменилось. В известной работе Б.В.Томашевского “Историзм Пушкина”, специально посвященной историко-литературным проблемам пушкинского творчества, “История Петра” была упомянута вскользь и без каких-либо комментариев. То же самое можно сказать и о книге НЛ.Эйдельмана “Пушкин. История и современность в художественном сознании поэта”. Мнение этих авторов, как и многих других

исследователей, вынужденных в своих работах отмечать факт существования исторической работы поэта, в той или иной степени основывалось на небольшой статье П.Попова “Пушкин в работе над Историей Петра I”, выполненной им в 1934 году перед составления комментариев к академическому изданию рукописи. Исследователь относил “Историю Петра” к “подготовительным записям-конспектам” чужого исторического труда - “Деяний Петра Великого” И.И.Голикова.

С тех пор появилось только одно серьезное исследование И.Л.Фейнберга, посвященное непосредственно “Истории Петра”. Опубликованное в 1955 году в книге “Незавершенные работы Пушкина” и неоднократно переиздаваемое ⁴, оно основывалось на справедливом замечании, что “вывод П.Попова принят был историками литературы без всякой критики” ⁵. В работе содержался призыв к пересмотру устоявшегося мнения, возвращению рукописи ее подлинного лица. Но в силу ряда причин, о которых пойдет речь в дальнейшем, исследователь не в полной мере справился с поставленной задачей. К тому же он сам вынужден был оговориться, что его открытия “представляют собой только начало работы”⁶.

Таким образом, научный спор между двумя учеными остался незавершенным, а вопрос о подлинном значении “Истории Петра” -открыть™. Поэтому можно утверждать, что изучение пушкинского труда является на сегодняшний день необходимым условием дальнейшего развития пушкиноведения, а возвращение рукописи ее подлинного смысла - одной из первейших задач. Вместе с тем, решение этой проблемы поднимает ряд общих вопросов, требующих нового методологического подхода, исторического и историко-литературного анализа.

Существуют две основные причины затрудняющие научное исследование “Истории Петра”, объединенные общим тезисом о ее “незавершенности”. Первая, скорее всего, надуманная, заключается в обвинении поэта в “исторической неосведомленности”, вторая - в отсутствии у него же самостоятельного, в целом сформированного взгляда на исторического Петра. Что в действительности стоит за этими

утверждениями, объясняют ли они невнимание, с которым многие специалисты отнеслись к самой крупной пушкинской работе? Без ответа на эти вопросы дальнейшее изучение “Истории Петра” выглядит малоубедительным. Этой проблеме посвящена первая глава книги.

Наиболее важным моментом для правильного понимания “Истории Петра” является определение мировоззренческою уровня пушкинской работы. Следует ли рассматривать ее только как историческое исследование или, наряду с первым, в ней содержатся ответы на ключевые проблемы современности, тесным образом связанные с художественной деятельностью поэта? Не содержатся ли в “Истории Петра” выводы, которые либо противоречат культу Петра, либо не дают ясной положительной оценки его реформ? Не на этом ли основании ей отказывали в праве считаться полноценным пушкинским произведением? Каким образом получилось так, что в нашем культурном представлении имена Пушкина и Петра слились воедино? Известно, что поэт уделял особое внимание общественному мнению и многие его работы являлись своеобразным откликом на современные идеи. Для “Истории Петра” этот принцип стал ocновополагающим. Без предварительного историко-литературного анализа общественных представлений о Петре, предшествовавших созданию рукописи, невозможно правильно оценить ход пушкинской мысли. Решению этих вопросов отводится вторая глава книга

Образ Петра в творческом сознании Пушкина занимает центральное место. Если увлечение другими историческими деятелями, например Наполеоном и Вольтером, у него проходило, то личность реформатора неизменно оставалась и поле зрения Пушкина. Это обстоятельство тесно связывает “Историю Петра" о остальным творчеством поэта. Художественные и публицистические произведения Пушкина, написанные до “Истории Пет ра" и содержащие упоминание о реформаторе, являются своеобразным ключом к пониманию исторической работы поэта, и, наоборот, - “История Петра" разъясняет многие идеи поэта, поднятые в ранних произведениях. Третья глава касается этой

6

проблемы. В ней также исследуется связь пушкинского творчества с основными общественно-политическими идеями современности, в частности, с запиской Карамзина “О древней и новой России...”.

На этом заканчивается изучение общих вопросов, необходимых для правильного понимания круга проблем, стоявших перед Пушкиным, при написании “Истории Петра”. Четвертая глава представляет историю создания пушкинской работы, рассмотренную так же в связи с творческими задачами поэта в 30-е годы.

В пятой главе книги содержится структурный анализ “Истории Петра”, раскрываются особенности организации литературного текста, делается вывод о возможности существования нескольких редакций рукописи.

Заключительная шестая глава посвящена разбору пушкинского представления о личности царя-реформатора на страницах “Истории Петра”.

Главной целью моей работы является возвращение историческому труду Пушкина его места среди других произведений поэта, снятие ограничений, затрудняющих научное изучение “Истории Петра”. Это попытка по-новому взглянуть на многие спорные проблемы пушкиноведения, особенно касающиеся последних лет жизни и творчества поэта.

7

Методологические проблемы изучения “Истории Петра ”

Сегодня, когда речь заходит о каком-либо историческом произведении, прежде всего обращают внимание на уровень научной подготовки автора. Это естественно, поскольку со времен Пушкина истории выделилась в отдельную научную дисциплину и выработала определенные подходы к изложению исторического материала, среди которых полнота и критический анализ источников играют решающую роль. Когда П.Попов в своей работе писал: “Все данные сводятся к тому, что дальше Голикова Пушкин в собрании материалов не пошел, во всяком случае он систематически для своего труда вряд ли что еще изучал” ⁷, формально исследователь двигался в правильном направлении, полагая, что историческое произведение необходимо изучать по законам жанра, к которому оно принадлежит, но по существу допускал методологическую ошибку. Во времена Пушкина еще не выработался устойчивый критерий оценки исторического произведения. Он находился где-то между признанием нравоучительного смысла повествования, его занимательностью и установлением истины, которую с трудом можно было назвать научной, хотя Карамзин по-своему уже ставил вопрос о соотношении реальности и вымысла в изображении прошлого.

Утверждение из "Предисловия" к “Истории государства Российского", что самая прекрасная выдуманная речь безобразит историю, посвященную не славе писателя, не удовольствию читателей и даже не мудрости нравоучительной, но только истине, которая уже сама собой делается источником удовольствия и пользы" 8 вроде бы дает основание полагать, что историк все же придерживался научных представлений в своей работе. Но надо иметь в виду, что речь шла вовсе

8

не о критическом отношении к действительному историческому материалу, а о допустимости использования фантастических представлений в исторической работе, о проблеме, которая вообще находится за гранью научного мышления. И решалась она исследователем вполне оригинально: “...Что ж остается ему, прикованному, так сказать, к сухим хартиям древности? Порядок, сила, живопись... Нет предмета столь бедного, чтобы искусство уже не могло в нем ознаменовать себя приятным для ума образом”⁹. И предварялось размышлением, которое должно настораживать современного ученого: “История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в уста (...) расширяет пределы нашего собственного бытия; ее творческою силою мы живем с людьми всех времен...”, “Она мирит (...) с несовершенством видимого порядка вещей (...) она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества” ¹⁰. Очевидно, что данные выражения в большей степени описывают проблемы исторического литературного жанра ( для которого вопрос о соотношении фантастического и реального действительно является главным) - не столько научной, сколько художественной истины. Иными словами, историческое повествование во времена Пушкина еще носило черты литературного произведения, и разбирать его следовало с учетом специфических особенностей этого жанра.

И.Фейнберг, доказывая, вполне справедливо, историческую осведомленность Пушкина, на самом деле повторял ошибку Попова, пытаясь придать труду поэта несвойственное ему научное значение.

Две трети работы исследователя было посвящено критическому анализу источников “Истории Петра”. На этом фоне разговор о фрагментах подлинной пушкинской исторической прозы без какого-либо методологического обоснования выглядел малоубедительным, поскольку плохо согласовался с современными представлениями о научном труде. В итоге работа И.Фейнберга, при правильной постановке многих проблем, оказалась столь же противоречивой, как

9

и труд его оппонента.

Вопрос об исторической осведомленности поэта не был продиктован ни особенностями историко-литературного развития пушкинской эпохи, без решения которого терялось верное представление “общего хода вещей”, ни внутренним содержанием самой работы поэта. Суждение Леве-Веймара: “Взгляды Пушкина на основание Петербурга были совершенно новы и обнаруживали в нем скорее великого и глубокого историка, нежели поэта”11 отражало мнение западного человека с уже сложившимися научными представлениями. Для российского общества важный смысл имело то, что, по свидетельству Вяземского, “В Пушкине было верное понимание истории (...) Он не писал бы картин но мерке и объему рам, заранее изготовленных, как то часто делают новейшие историки” ¹². Не случайно друг поэта и человек, хорошо ориентирующийся в общественных вкусах, характеризует “Историю Петра” как “Труд многосложный, многообъемлющий, почти всеобъемлющий. Это - целый мир!” 12 Того же мнения придерживался и Плетнев, который полагал, что в пушкинской работе открывалась бы не только историческая, но и “художественная правда” ¹⁴. Этим он подчеркивал иной, более важный, чем установление научной истины, смысл “Истории Петра”, тесно связанный с проблемой пушкинского историзма.