Читаем Пульс Хибин. Сборник онлайн бесплатно

В Ленинграде родилось, утвердилось и совершенствуется год от года задуманное еще Максимом Горьким активное творческое содружество производственных коллективов с художниками, писателями, композиторами.

Однажды, когда в Доме писателя имени Маяковского мы принимали западногерманского литератора Эрнста Раутера и зашла речь о таких привычных для нас вещах, как обсуждение книг в рабочих аудиториях, как встречи с читателями в фабричных цехах, как организация заводских смотров-конкурсов, наш гость был буквально поражен. Он сказал: «Я завидую вам. Такая близкая связь укрепляет веру в целебную силу писательского слова, в то, что твой труд — не напрасен».

С трудовыми коллективами города Кировска, некогда Хибиногорска, Ленинградская писательская организация содружествует уже более полувека. Ровно столько, сколько существует и сам этот город, первенец социалистического Заполярья, награжденный в октябре 1981 года орденом Трудового Красного Знамени. Инициатором и вдохновителем этой творческой дружбы был Сергей Миронович Киров.

Интерес ленинградских писателей к этому краю вызван, конечно, не только тем, что когда-то он территориально входил в состав Ленинградской области. Хибины — мощный пласт в истории социалистического строительства нашей страны.

Писатели — и тогда и сейчас — не могут не вмешиваться активно в текущую живую жизнь. Вот письмо, датированное 1933 годом:

«Дорогой Алексей Максимович, я только что три недели провел на Севере (Хибиногорск, Нивастрой, Кандалакша, канал). О замечательных впечатлениях расскажу Вам при свидании. Дело вот в чем: повсюду — на стройках, в городках — ужасающий книжный голод, проще говоря — никаких книг нет, какие-то жалкие обрывочки. Книга нигде так не нужна, как на Севере. Первый вопрос у каждого — дайте книг. Мы (Шишков, Никитин и я) ехали целый день на дрезине. Ночью с фонарем подходили начальники станций, — «передайте, чтобы прислали книг». О заведующих клубами и библиотеками и говорить нечего... Сейчас там начинают строиться социалистические города (на 50 тысяч жителей). А книг нет и книг не будет, если не будет обращено внимание Книгоцентра на то, что книгу нужно завозить в первую голову туда, где в полярную ночь работают в три смены, где книга нужнее хлеба.

Алексей Максимович, если бы Вы могли оказать давление на Огиз, чтобы обратить внимание Огиза на всю важность снабжения книгами Севера. Я только передаю Вам вопль десятков тысяч людей. Крепко жму Вашу руку. Ваш...»

Кто автор этого письма, адресованного Горькому? Алексей Толстой. Он приезжал в Хибины летом 1933 года вместе с Вячеславом Шишковым и Николаем Никитиным.

«Книжный голод», «книга нужнее хлеба» — эти определения верны и теперь, хотя ситуация решительно изменилась. Вот несколько фактов. В Кировске 17 библиотек, в них более 600 тысяч книг. Читателями этих библиотек являются три четверти населения города. Тот, кто не является читателем библиотеки, тоже, конечно, читает: в Кировске каждая семья в среднем получает восемь периодических изданий. Книготорги Союзпечать ежегодно распространяют здесь около тысячи комплектов подписных изданий. И это не все: во многих семьях — домашние библиотеки. И не просто набор случайно купленных книг, а именно библиотеки — систематизированные, с каталогами и картотеками, с собственными экслибрисами.

Говорить на эту тему можно много, тем более, что литература — лишь одна из составных частей человеческой культуры, которая была необходима народу, как хлеб, и стала, как хлеб, доступна ему в том самом краю, где прежде царили «полудикость и самая настоящая дикость».

Писателей всегда интересовали люди, человеческие характеры. «Ценою каких усилий, какого человеческого напряжения на этом безлюдии выросли новые кадры людей!» — с этими словами обращались к читателям в открытом письме 3 сентября 1933 года Алексей Толстой, Вячеслав Шишков, Николай Никитин. Уже тогда они восхищались историей этого строительства и его людьми, которые, по их словам, «вопреки необычайным трудностям, вопреки стихии, вписали в историю края, в историю большевистских побед такую сильную и мужественную страницу».

Одним из непосредственных создателей этой страницы нашей истории был ленинградский поэт Александр Решетов. Он писал:

Не думал тогда, полвека назад, двадцатилетний Саша Решетов, что именно он станет первым лауреатом литературного смотра-конкурса объединения «Апатит» имени Кирова. К сожалению, эта рабочая награда была посмертной... Но — живут стихи: они бессмертны, как и то дело, которое они воспевают.

Другой ленинградский поэт, Александр Прокофьев, оставаясь лириком, был документально точен, описывая в 1951 году, во время своей хибинской поездки, новогоднюю ночь тридцатого года, ночь приезда Сергея Мироновича Кирова к подножью горы Кукисвумчорр, где впоследствии будет построен рудник его имени:

Содружество, продолжающееся более полувека, вобрало в себя творческие усилия писателей разных поколений. Глеб Горышин в первый раз приехал в Хибины в 1962 году. А сегодня известный ленинградский прозаик признается: «Одной из неизменно притягательных для меня станций стала станция Апатиты. Всякий раз, уезжая, улетая от бело-голубоватых Хибинских гор, от гроздьев изморози на проводах и березовых ветках, от бледно-розовой заревой каймы на тускло-зимнем полярном небе, я чувствовал, как созревает во мне потребность, даже обязанность — возвратиться сюда».

Другой писатель, Борис Вахтин, автор кинофильма «Лавина», снятого Ленфильмом, оставил такие строки: «Почти физически в Хибинах чувствуешь время... Не время суток, не время года, не конкретное время наших дней физически ощущаешь в этих горах, а какое-то чистое, бесконечное, сгущенное время, в один миг соединяющее в себе и поверхность Луны в останцах Расвумчорра, и реактивный самолет, и вечное небо, и тебя самого, и всех твоих дорогих соотечественников...» Последняя работа Б. Вахтина — о Хибинах...

Можно, впрочем, назвать десятки имен писателей, причастных к кольскому Северу, но думается: не требует дополнительных уверений мысль о том, что труд советского литератора воистину принадлежит народу, а его питательной почвой служит труд людской.

Нынче, когда в нашей стране осуществляется разработанная партией и правительством Продовольственная программа, труд тех, кто добывает в Хибинах «камень плодородия», приобретает особое значение. И слово писателя об этом суровом, но притягательном крае, о его людях и его проблемах становится особенно необходимым.

Жизнь не стоит на месте, и за то время, пока готовилась эта книга, некоторые герои очерков сменили место работы. Тем не менее очерки эти, на наш взгляд, не утратили своего значения, своей актуальности: ведь суть не в должностях, суть в характерах этих людей, в их служении главному делу своей жизни — делу освоения сурового края.

Сборник, который мы предлагаем сегодня читателю, — это уже не первая книга о тружениках Хибин, созданная ленинградскими литераторами. Однако сборник этот отличается от предыдущих. Отличается прежде всего тем, что в нем представлены не только очерки, написанные в последнее время, что называется «по горячим следам» событий и фактов, но и все лучшее, что было создано и посвящено этому краю в прежние годы. Поэтому на страницах книги читатель встретит имена Максима Горького и Алексея Толстого, Михаила Пришвина и Ивана Катаева. Несколько расширились и географические границы сборника. Так, его авторы обращаются не только к проблемам освоения Хибин, но и к проблемам освоения всего кольского Севера. И это естественно. Ведь Хибины живут не изолированно.

Мы надеемся: книга эта поможет ощутить, почувствовать то особое поле притяжения, которым обладает хибинская земля и которое побуждает помнить ее и любить каждого, кто хоть раз побывал здесь.

Печатается по изданию: Горький М. Собрание сочинений в З0‑ти т. М., 1972, т. 17, с. 233.

«Кола — городишко убогий, — неказисто прилеплен на голых камнях между рек — Туломы и Колы. Жители, душ пятьсот, держатся в нем ловлей рыбы и торговлишкой с лопарями, беззащитным народцем. Торговля, как ты знаешь, основана на священном принципе «не обманешь — не продашь». Пьют здесь так, что даже мне страшно стало, бросаю пить. Хотя норвежский ром — это вещь. Все же прочее вместе с жителями — чепуха и никому не нужно».

Так писал в Крым, в 97 году, вологжанину доктору А. Н. Алексину какой-то его приятель.

Поезд Мурманской железной дороги стоит на станции Кола минуту и, кажется, только по соображениям вежливости, а не по деловым. Кратко и нехотя свистнув, он катится мимо толпы сереньких домиков «заштатного» городка дальше, к мурманскому берегу «ядовитого» океана. Происхождение слова — мурман интересно объяснил некто Левонтий Поморец:

«А по леву руку Кольского городка, ежели в море глядеть, живут мурмане, сиречь — нормане, они же и варяги, кои в древни времена приходили-приплывали из города Варде и жили у нас разбоем, чему память осталась в слове — воры, воряги. Игумен оспаривал: дескать, нормане оттого нарицаются, что в земле, в норах живут, аки звери, твердил: причина тому — холод. А я говорю: это не мурмане в норах-то живут, и не от холода, а мелкий народец лопари от страха; как бы наши промышленники живьем его не слопали. Мурмана же тупым зубом не укусишь».

Рукопись Левонтия Поморца принадлежала старому революционеру С. Г. Сомову, он привез ее из сибирской ссылки, но Аким Чекин, другой «вероучитель» мой, тоже считал эту рукопись своей собственностью. Оба они весьма яростно доказывали друг другу каждый свое право собственности на сочинение Поморца, но оценивали ее разно: Чекин утверждал, что она «ф‑фальетон и ер‑рунда», а Сомов, заикаясь и брызгая слюной, доказывал:

— Остроумная вещь! Погодин с Костомаровым — ученые историки, а этот Поморец, наверное, ссыльный поп и жулик, но раньше их все решил.

Мне очень нравилась эта тетрадь толстой, синеватой бумаги, исписанная кудрявым почерком и приятно корявыми словами; я настойчиво и безуспешно просил Сомова подарить мне ее, а он, также безуспешно, хлопотал о том, чтоб издать рукопись. В конце концов я сделал выписки из Поморца и начал сочинять повесть о юноше, который влюбился в свою мачеху, был изгнан отцом и стал бродягой. Тут кто-то объяснил мне, что греческое слово монах значит одинокий, и я превратил бродягу в инока. Но мне показалось, что роман пасынка и мачехи достаточно использован народным творчеством и что лучше заставить героя моего влюбиться в родную сестру. Заставил. «Светские писатели, бесам подобно, измываются над людьми», как говорил известный апостол «толстовства» Новоселов, впоследствии враг Льва Толстого и деятельный сотрудник изуверского церковного журнала, который издавался миссионером и черносотенцем Скворцовым. Затем повесть свою я уничтожил, «предав ее в пищу огню», но, разумеется, не потому, что был устрашен словами Новоселова, а от стыда за чепуху, сочиненную мной. Но кое-что из рукописи Поморца все-таки отразилось в моей «Исповеди».

Все это относится к делу только потому, что изумляет: как недавно все было, как странно свежо в памяти и — значит: с какой волшебной быстротой идет жизнь!

Когда поезд подкатился к Мурманску, часы показывали время около полуночи, а над океаном, не очень высоко над его свинцовой водой, сверкало солнце. Разумеется, я читал, что здесь «так принято», но, видя первый раз в жизни солнце в полночь, чувствуешь себя несколько смущенным и сомневаешься: честно ли работают часы? Вспоминаешь истины, еще не опровергнутые наукой: земной шар делится на два полушария, земля вращается вокруг солнца... Один глупый мальчик спросил учителя:

— А зачем земля вращается?

— Это не твое дело, — мудро ответил учитель.

Зрелище добела раскаленного полуночного солнца, которое торчит над бесконечной водной равниной не то восходя, не то нисходя, — зрелище очень странное. Поведение великолепного светила кажется настолько нерешительным, что думаешь за него:

«Давненько я торчу в этой точке пространства! А не перекатиться ли мне со всеми спутниками куда-нибудь за пределы этого Млечного Пути? Свободного места много...»

Вообще здесь у приезжего человека возникают смешные мысли. Но, как я убедился, местные люди примиряются с изменением небесных явлений гораздо легче и быстрее, чем с необходимостью изменить древние условия жизни на земле.

На перроне вокзала много народа и немало юных «мурманов», среди них буянят субъекты в возрасте четырех-пяти лет. Им бы давно пора спать.

Моя молодежь уходит в город, я сажусь записывать впечатления дня. По рельсам идет группа молодежи, человек десять парней и девушек, они поют:

Надеюсь, это не про меня? Один парень лихо подсвистывает. Совершенно ясно, что солнце восходит, оно всплыло выше. На лысой горе, по ту сторону залива, блестят серебром трещины в камнях.

Проснулся я в семь часов, за окном вагона гулял серый жидкий туман, сеялась мокрая пыль. Через час вспыхнуло солнце, но более тусклое, чем оно было в полночь. Потом снова налетели клочья тумана, и снова явилось солнце. Эти капризы продолжались часа три: впечатление было такое, как бы где-то все время открывают дверь на холод и он вторгается в город, как морозный воздух со двора в избу.

Около вокзала работает экскаватор, выкусывая железными челюстями огромные куски земли. Эта машина вызывает у меня глубокое почтение к ней, — я хорошо знаю работу землекопа, которая так нагревает поясницу, что кости в ней как будто высохли, скрипят и готовы рассыпаться. Железное чудовище с длинной шеей и глубокой пастью на месте головы гремит цепями, наклоняет шею, вырвав из холма кусочек весом в добрую тонну, поворачивает шею, приподнимает ее и, бескорыстно высыпав добычу на платформу, снова наклоняется к земле.