Читаем Пуговица онлайн бесплатно

Вот уже лет пятнадцать я моталась по миру в качестве отельного аналитика. Из страны в страну, из провинции в провинцию, из кантона в кантон, из штата в штат. В моем лэптопе постоянно был свежий список потенциальных контрактов и заказчиков. Если хозяин хотел прилепить на свою гостиницу очередную звезду, он заключал контракт с такими, как я. Полный отчет, подготовка документов, предварительный финансовый анализ. Это было моей работой. Говоря проще, где поставить пальмы, а где убрать, рекомендации поменять затертые, пыльные, заплеванные жвачкой ковровые покрытия, ржавые трубы и ненадежную электропроводку или сантехнику. Короче говоря, как сделать из говна конфетку при минимальных финансовых затратах. Хотя, затраты иногда требовались немалые, если это касалось маленьких, задрипанных отэльчиков, мечтавших заиметь хотя бы три звезды. По окончании моего анализа, отчет шел в международную ассоциацию гостиничного бизнеса, откуда позднее приезжала комиссия, утверждая документы. Хозяину отеля, если все проходило удачно, это гарантировало повышение в рейтинге и новые каталоги, что, в свою очередь, сулило новых клиентов и, в конечном итоге, деньги. Часто владелец отеля пытался задобрить меня для повышения оценки, ну там, мартини в постель, изысканная кухня, лучшие номера с видом на море и так далее. И каждый раз, вновь и вновь, я объясняла ему и его тупым менеджерам, что я ничего не решаю, а лишь провожу анализ ситуации. Окончательное решение принимает комиссия, и если мои выкладки будут сильно разниться с ее выводами, то я могу с большей долей вероятности потерять лицензию.

Контракты были краткосрочными, в пределах трех месяцев. Но в это время я спала часа четыре – пять в сутки. А потом, подписание документов, перечисление денег на счет и.. свобода. Я улетала домой, в Испанию на Коста Бланко, в небольшой приморский, курортный городок, уединялась в своем пент – хаусе на месяц другой, где поселилась после эмиграции, благо, что список потенциальных клиентов в моем компьютере не иссякал. Море, морской воздух, легкое красное вино, неторопливая, размеренная жизнь испанцев с непременными сигарами в зубах, дурман специй, изысканные, национальные наряды пожилых матрон, извлеченные из бабушкиных сундуков и надеваемые на нескончаемые праздники, все это успокаивало, расслабляло, приводило в легкий дурман и умиротворение. Потом все вновь повторялось. Очередной контракт, иногда длительный, утомительный перелет через Атлантику, строгий, деловой костюм, согласно дресс кода, и бессонные ночи аналитика.

Мне предстоял контракт в России, в Москве. Но родом я из Зауралья. Москва так Москва. Мне что, одна из мировых столиц, такая же, как, например, Рим или Рио де Жанейро. Ностальгия меня никогда не мучила.

По ходу дела, я захотела навестить своих родственников, затерянных где-то в снегах Зауралья в небольшом городишке. Запасшись подарками и терпеньем, я вернулась в гостиницу, в которой жила на время контракта и заказала билет на ближайший рейс до Верхнеуральска.

Прием оказался не таким теплым, каким все мы ожидаем после долгой разлуки. Я и раньше, еще будучи ребенком, считалась «неблагодарной дочерью», но что есть то есть. Моя младшенькая сестренка, дожив до тридцати лет и превратившись в упитанную, хабалистую дылду, до сих пор жила с родителями, совершенно неприспособленная к жизни, но умудрившаяся завести двух пацанов от разных мужиков, боявшаяся сделать шаг без папиного и маминого согласия, но, при этом, обласканная и облизанная ими, после формальных лобзаний принялась разрывать бумагу на упаковках с подарками «из-за границы». Глаза ее блестели, как у маленькой девочки, шуровавшей под новогодней елкой. Что-то предназначалось конечно и ее мальчикам, ни разу не вспомнившими о своей «непутевой, без башенной» тетке после ее отъезда. Пауза затянулась. После того, как все подарки были распределены по рангу, гора упаковочной бумаги, смятая в плотный ком, перекочевала поближе к печке. «милые мальчики» сгребли все предназначенное им и ушли в свою комнату, забыв обо мне. Когда первый всплеск родных эмоций утих, вновь воцарилось молчание. Слышно было, как тикают старые, потертые ходики, наверное, видевшие еще вторую мировую.

– что же ты так редко бываешь дома? – прервала молчание сестра.

–мой дом в Испании… ты знаешь где находится Испания? -ответила я вопросом на вопрос.

–родители уже совсем старенькие, им нужна забота и внимание. Правильно говорила мама, что ты стакан воды не принесешь, когда помирать будет.

– а ты стакан воды принесешь? -спросила я

– да! я принесу-возмутилась сестра.

–о-о-о-очень хорошо – нараспев ответила я. -что же ты сидишь дома и не ищешь работу? Я ежемесячно посылаю вам деньги. Куда все уходит?

–я должна быть с ними рядом! Они дали нам жизнь! Они, они, они…

– я купила вам дом, посылаю деньги, а вы не в состоянии пошевелить извилиной, чтобы что-то изменить в жизни.

Я поняла, что здесь ничего не поменялось и прекрасно знала, что последует за прелюдией к концерту. Много патетики, упреки в неблагодарности, сопли и слезы. Родители смотрели на меня, будто я не отсутствовала несколько лет, а вот только – что, утром, вернулась домой с ночных гулянок грязная, вонючая, а завтра в школу, а передничек не выглажен, и воротничок не подшит.

Моя милая сестренка вероятно забыла, что за все ее выгибоны в прошлом доставалось мне, ведь я старше ее на целых восемь лет и на мне лежат домашние заботы. «Неблагодарная дочь». Боже мой, как все до банальности… банально! Как все кисло и пресно в этой патриархальной скорлупе с ее послевоенными ходиками, унаследованными от дедушки. В висках снова заломило. Я дико не выспалась, трясясь остатки дороги в общем вагоне, а последние километров двадцать в ржавой, облепленной снежной кашей и воняющей изнутри крепким, сивушным перегаром, пригородной «буханке».

Ну можете вы хоть сейчас не упрекать меня? Можете вы хотя бы сегодня, в день приезда, не устраивать показательной порки? Где-то там, в стороне от моего сознания, приглушенно и заунывно, как ветер в зимнюю вьюгу, завел свою оду семейным ценностям и дочернему долгу бесконечный, ряженный, народный хор. Я сдернула с гвоздя засаленный отцовский тулуп, сунула ноги в растоптанные, валенки и вышла на крыльцо. Хор – вьюга все еще что-то ныл, но я его уже не слышала. Почти не слышала. Не хотела слышать. Затянулась «Вирджинией слим» с ментолом и взглянула в тяжелое небо. Сигарета успокаивала, отвлекала от свинцовых мыслей. Еще пару недель назад я слушала голос морского прибоя, вдыхала просоленный, пахнущий йодом воздух, и вот я снова здесь на краю мира. На острове. Но кошмар скоро закончится. Через пару дней лечу обратно в Москву, а потом… свобода, и эта поездка сюда, дай бог, чтобы оказалась последней. Ужинали молча. Племянники осваивали подаренные компьютеры и планшеты, натянув на глаза бейсболки с «Пумой» и «Адидасом». Одному богу известно, как они все это разделили не подравшись.

–у вас «WI-phi» есть? – спросила я.

–что? – раздалось в ответ, и я поняла, что ай-фая нет. Хрен с ними. Где-то же у них в городишке должен быть «WI-fi», ну, там, в каком – ни будь интернет кафе. В любом случае, все дочерние долги давно отданы, а ритуальные жертвы принесены на алтарь. Мобильник сел. Я забыла подзарядку для него в московском отеле. придется ехать в центр города и найти хоть что-то похожее на магазин электроники или как там он сейчас называется.

На следующее утро, проснувшись пораньше, пока улей еще спал, я проглотила пару яиц, заев их картошиной, запила все это молоком из крынки и выкурила пару сигарет на крыльце.

–Ну что, пора? – сказала я себе, набросила кашемировый жакетик и поковыляла в австралийских сапогах из страусиной кожи, утопая по щиколотку в снежной, закопчённой каше, в поисках зарядки для мобильника.

Я стояла на остановке в ожидании хоть какого – ни будь транспортного средства до центра, курила сигарету за сигаретой и размышляла. Изредка по рыхлой водянистой закопченной массе проплывали редкие машины, вдоль которых грязной ватерлинией пролегала граница между верхней частью, где еще можно было различить цвет кузова и нижней, заляпанной снегом. Мимо проплыл хлебный фургон.

–корабли, корабли. У-у-у-у-у – попыталась я изобразить корабельный гудок.

Вдруг, за моей спиной послышалось

– Алёнушка, Оленька! Малышка моя черноглазенькая! А как выросла то, как выросла! Ой да, дай взглянуть на тебя.

По телу пробежала легкая дрожь, рука дрогнула, осыпав с сигареты пепельный столбик. К горлу подступил комок. Я узнала бы этот голос и эту интонацию из тысячи. Я повернулась и как-то вся обмякла. Стальной стержень внутри меня превратился в мягкий, податливый и легкий на разрыв, как из алюминиевой фольги. На меня смотрела маленькая, странно улыбающаяся, как юродивый, сухонькая старушка, обернутая целиком в большую, поношенную шаль. Что-то наподобие сарафана было натянуто сверху. На ногах шерстяные носки в резиновых калошах.

–черничка моя, нехочуха моя, черничка моя голубичка моя – пропела старушка и сделала полный оборот вокруг оси.

–тетя Груня – возникло где-то в подсознании, рванулось наружу, на волю. Вылетело тихим вибрирующим криком – тетя Груня!! По щекам потекли слезы и тушь.

–а это я, это я. Где ты была, что видала? За морем, за океаном была все видала – пропела старушка и снова провернулась вокруг оси. С ее лица не сходила блаженная улыбка.

–тетечка Грунечка моя – запричитала я и притянув старушку к себе, бережно обняла.

–вы кушать хотите? Вы голодная? Почему-то спросила и тут же спохватилась, чтобы не обидеть старушку.

–Кушать хочу, но боженька подает то калачик, то копеечку.

Я забыла про зарядку для мобильника и, взяв тетю Груню под руку, повела ее в ближайший ресторанчик «Куличики». В «Куличиках» народу было не много, и довольно уютненько. Какой-то Ганс с подносом в униформе покосился на нас и проследовал в «служебный вход». Вскоре оттуда выглянула масляная ряха в бархатистом костюме и направилась к нам.

–она с тобой? «Вы вместе?» —грубо спросила ряха. по-видимому, его не убедил тот факт, что я держала старушку под руку.

Я, как опытный аналитик, в несколько секунд определила, как вести себя с этим прототипом «двоих из ларца» из старого детского мультика про Вовку и заговорила на английском. «двое из ларца» удивленно вздернул брови, но тут же расплылся в приторной улыбке. Его глазки забегали по залу. Найдя кого-то взглядом, он щёлкнул пальцами и махнул рукой в нашу сторону. К нам подлетел другой Ганс наподобие того, что мы встретили при входе.

–Серег, ты же знаешь не по-нашему. Займись. Кажись, пиндосы пожаловали.

Все внутри меня заклокотало. Так захотелось отсыпать этой ошибке природы отборным, настоящим, «скрепным» …русским, но, я сдержалась.

– хау ду ю ду? – спросил меня «серег» – хау кен хелп ай?

Я мысленно закатила глаза, поняв с кем имею дело, но виду не подала и выдала небольшой такой абзац на лондонском диалекте. Парень посмотрел в потолок. Было ясно, что он пытается в уме перевести услышанное на русский. Видимо, мало чего поняв, он применил военную хитрость и произнес несколько дежурных, заученных фраз, типа «пройдите, пожалуйста, к столику» или «чего желаете?». Я просто попросила меню, чтобы он поскорей убрался. У парня почему-то не возникло вопроса, как я его буду читать, наверняка подумал, что читать будет тетя Груня.

–тетя Груня, что будете кушать? – спросила я шёпотом.

– а не знай, милая, что бог пошлет – ответила она.

Вскоре мы пришли к соглашению, и я подозвала официанта.

– вот енто, енто, ешо енто и вот енто – попросила тетя Груня, тыкая пальцем в меню. Я заказала борщ. Пусть молодцы потешат свое самолюбие, глядя как «иностранка» нахваливает «зарубежную» русскую кухню. Было в самом деле очень вкусно, или я просто проголодалась после пары яиц с картофелиной.

– вот ведь, Оленька – черничка, столько годков прошло, а я вас всех помню, всех лелею. Кто где, кто куда, кто уж не воротится. Всех моих малышей убогих, обделенных помню.

Да уж, «убогих». Кто по заграницам мотается, кто профессор – шахматист в двадцать восемь, а тихоня Егорка Шестаков чемпион мира по фехтованию, кто на приисках золото намывает, ну…, а кому-то не повезло.

–вы кушайте, кушайте, тетя Груня, кушайте…и тут вдруг какой-то туман в сознании, быть может от стресса, я смотрю на себя саму как со стороны, взгляд размылся и подернулся поволокой. все поплыло. Только лицо тети Груни сохранило четкие очертания. Она смотрела на меня улыбаясь и как бы убаюкивала – отдохни, мой птенчик, отдохни мой милый. Я найду бубенчик в зарослях крапивы. Это фраза с раннего детства всегда действовала на меня успокаивающе, умиротворяюще. Только тетя Груня могла меня успокоить так тихо, не повышая голоса, как будто подобрав нужный ключик. Как она увидела, почувствовала, что меня начинает пробирать дрожь, что руки стали трястись, стуча ложкой по зубам? Нет, моя тетечка Грунечька все та же, что и много лет назад, хотя сильно постарела и выглядит смешной юродивой старушкой. Мы все остались ее птенчиками, малышами, пациентами специального дошкольного учреждения для детей с «особенностями» развития при Министерстве Здравоохранения Российской Федерации.

Я Оленька. Мне почти шесть лет. Я живу в интернате. Это очень сложное слово, и поначалу я его не могла выговаривать. Я стою по среди нашей спальни и не могу собраться с мыслями. Они то приходят, то сразу уходят куда-то. Я знаю, что уже отбой и надо спать, но почему-то стою посреди спальни и кручу пуговицу на пижамке. У меня есть друг. Его зовут Карик. Про себя я много разговариваю, но когда взрослые спрашивают меня о чем то, я не могу им ответить. Вообще то я умею говорить, но говорю редко. В уме получается на много быстрее, но взрослые не могут разговаривать со мной в уме, а я не поспеваю за ними или они запаздывают, когда разговаривают в слух. Получается каша, так сказала мама. Я все понимаю, но, когда пытаюсь говорить, набираю воздух, выдыхаю его и…молчу. Когда я долго не могу сказать, что ни будь, то начинаю нервничать, становится холодно, как при простуде. Даже могу упасть. Удивительно, но с Кариком я разговариваю без проблем. Иногда он резко дергает головой и замирает так на секунду другую, и смотрит, смотрит куда-то. Потом снова говорит как ни в чем не бывало. Когда я первый раз увидела, мне стало смешно. Я подумала, что он играет и рассмеялась. Карик посмотрел на меня как-то по-особенному и заплакал. Он сказал, что не может контролировать себя. Иногда он произносит смешные слова, когда замирает вот так. Я набрала воздуха и сказала, что я не нарочно, и чтобы он не обижался. И мы подружились.

Пуговица на пижамке вот-вот оторвется, а я кручу ее и кручу. Что я хотела? Мне что-то нужно было сделать. Зубы я почистила, одежду аккуратно сложила… что еще? Мама сказала – все у нее (у меня) должно быть идеально, все карандашики по росту и по цвету, к тому же согласно спектру (очень сложно это сделать), идет, все считает, все систематизирует, это же не нормально!!