Читаем Птицелов онлайн бесплатно

Поначалу ничто не предвещало ничего хорошего. Все так и началось. Как было.

В школе, помню, стоял у нас зеленый корпус истребителя военного времени без плоскостей, и мы на нем отрабатывали первые детские навыки. Далее мой друг, превосходный пианист и авиатор, врезался в сопку в мурманских северах и погиб. А лет сорок семь тому назад в Мурманске зимой прямо на озеро аварийно сел пассажирский. Хвост отвалился. Одного пассажира выбросило в сторону. Когда подбежали к нему, он не шевелился. Однако, оказался здоров, но мертвецки пьян, его приятели накачали еще в Ленинграде, и он не сразу сумел разобрать, где он, кто вокруг и что стряслось. Затем бывали и другие события, и я стал бояться этих металлических птиц.

Хотя, казалось бы, отчего? В детстве, помню, мы забирались на парашютную вышку без настила и, свесив ноги на балках, играли в карты. В школе я занимался авиамоделизмом. Из бамбука над керосиновым фитильком гнули элероны, обтягивали плоскости папиросной бумагой и — вперед. Это было увлекательнее, нежели воздушные змеи из дранки и мочального хвоста. Особенно, когда приспосабливали ракетный двигатель. В алюминиевый тюбик из-под валидола вматывали кинопленку, тогда еще мгновенно горючую, в торце — малое отверстие, затем над спичкой раскаляли медную проволочку и — восторг! Однако мои первые два реактивных, сделав вверх большую петлю, врезались в землю. А третий... это было песней, какую и по сей день помню. Это было в парке в Пензе. Внизу под обрывом был огромный котлован, результат, как мне говорили, ледникового происхождения. Внизу крошечные домики и фруктовые сады. Со мной был друг, который с родителями жил в том же парке на метеостанции и учился в музыкальном училище на скрипача. В школе рядом со мной он под партой последовательно отрабатывал попарно пальцы от мизинца до большого и обратно. И так почти на каждом уроке.

Так вот. Приготовились. С его помощью я разогрел медную проволочку докрасна, возжег двигатель и с руки плавно отпустил. Самолет ушел прямо над глубокой впадиной, а когда кончилось топливо он, подхваченный потоком теплого воздуха, поднялся еще выше и скрылся из наших глаз навсегда. В тот же день я случайно встретил сестру друга. Она шла по парку какая-то непонятная. Посмотрел в ее лицо, какое-то странное, даже не успел поздороваться. Очень красивая девчонка. На следующий день узнал, что она покончила с собой. Говорили, из-за любви. Красота — страшная сила. Любовь — еще страшнее. Потому что уничтожает одно через другое. Эти два события не вытекают одно из другого и никак не связаны, но я больше никогда не занимался самолетиками, да и к любви и красоте отношусь не то, чтоб с опаской, а с некоторым подозрением. Никогда не знаешь, в какой случай на тебя это обрушится.

Один летун рассказывал, как он с инструктором на МИГе шел на посадку, по сценарию, по глиссаде, вслепую, с задернутой шторкой. Слева все посадочные фонари сбил. Инструктор вышел белее белого, только и мог сказать: «Ну, Глеб, ты родился в сорочке».

В другой раз там же, на Дальнем Востоке, когда японцы рыскали «гребенкой», проверяя нашу оборону «на вшивость», тревога «воздух» всякий раз выпадала молодому хохлу примерно в четыре часа ночи. И однажды этот молодой, взрывной парень поднялся в воздух и матом по прямой связи: «щааа я вас, сссуки, епона мать, достаааану!». Еле-еле уговорили его, что горючки на возврат не хватит. На полосе его уже ждали медики. Другой случай оказался более драматичен. В воздухе был бомбардировщик с полным комплектом боеприпасов. И командир говорит штурману: «идем на Японию. Я знаю, Гитлер жив. Он в Японии». Штурман сразу понял, что происходит, и начал отговаривать командира, этот: «Отставить! Застрелю!». Кое-как штурман связался с базой. С земли еле-еле уговорили. А на земле уже ждали медики. Пришлось проверять все экипажи.

Но сейчас по морю пилить было бы муторно и заморочно, и обо всем, что известно и возможно, я начал выяснять, как обстоят дела с авиацией. Мой сын по телефону успокоил, что с высоты десяти тысяч метров никто живым до земли не добирается. Самые трогательные моменты — это взлет и посадка, но и они, в случае чего, неблагополучно завершаются в три секунды или чуть дольше, если повезет. Я позвонил своему приятелю, бывшему штурману, давно осевшему на земле, и он обещал, что воздушный эшелон будет чистым до самого Лондона.

Короче, мандраж начался сразу, как только жена привезла меня в аэропорт. Как мог, я пытался утешить ее полупеснями: «А я как курва с котелком по шпалам, по шпалам.... Не ходите, дети, в Англию гулять... Позабыт, позаброшен...». Какие-то японские туристы высаживались из автобуса, подозрительно спокойные. Я всматривался в них, пытаясь что-то угадать или предвидеть. Тщетно. Они были, как всегда, непроницаемы и отводили от меня глаза. Неужели ничего не боятся? Или все-таки что-то подозревают?

Жена вспорхнула куда-то в сторону. Это вперевалку шествовал православный батюшка в рясе, незыблемый, как сама уверенность в себе и в Господнем провидении.

— Ну вот, — вернулась жена, — теперь ты можешь лететь спокойно. Батюшка благословил. Да не трясись ты. Все будет хорошо. На всякий случай у тебя в кармане фляга с коньяком.

— На какой на всякий случай? — напрягся я. — Может, лучше прямо здесь в сторонке выпью и лететь никуда не надо?

— Не смеши, уже посадка начинается.

Запустили вовнутрь. Жена махала мне рукой. Как показалось, многозначительно. Я смотрел на нее, и слезы придвигались к моим глазам — как будто прощался. А ведь я по-настоящему ей так и не сказал, как люблю ее. Милая. Ласковая. Нежная... Походил, приложился к фляжке, потом еще. Рейс задерживался. Наверное, не к добру, но все равно стало как-то уютно и безразлично. Хлебнул из фляжки. Льдинка страха под сердцем оттаивала и теплела. Главное, сначала взлететь, а там посмотрим. На рейс потянулись японцы, но в другую сторону. Может быть, даже в Японию. Почему нет? Там уже сакура цветет. У кого бы узнать? Подошел к стойке бармена:

— Сто водки, пожалуйста... Спасибо. Почему так дорого?

— В самолете дешевле... Или дороже. Не помню.

— Надо же? Вы не знаете, в Японии уже цветет сакура?

— Понятия не имею, — ухмыльнулся бармен, наглый мордоворот, — я не местный.

Я отошел к столику. Молодая женщина, открытая, добрая и тоже странно спокойная.

— Не возражаете? Спасибо.

Выпил рюмку. Потом отхлебнул из фляжки.

— Далеко?

— В Германию. К мужу и детям.

— Большие?

— Пять и семь.

— Славно. А меня жена провожала.

— Я видела.

— Вы не знаете, в Японии цветет сакура?

— Цветет.

— Славно. А бармен говорит, что он не местный.

— У некоторых это бывает, — улыбнулась она.

Милая женщина и молодая. Даже нежная, если дети. Скорее всего, так и есть. По глазам видно.

Японцы незаметно растворились, как будто их вовсе никогда не было, но на смену говорливой гурьбой потянулись китайцы. Я прислушивался к их странному говору. Может быть, они летели в Шанхай или Дацзыбао.

Вернулся к стойке.

— Сто водки, пожалуйста. Спасибо. Вы не знаете, в Дацзыбао сейчас тепло?

— Там все время весна.

Вернулся к столику. Женщина засобиралась.

— Там же еще китайцы, — сказал я.

— Моя посадка крайняя слева.

— Чудненько. Удачи вам. Храни вас Господь.

— Благодарю. И вас тоже.

Она ушла. Стало «и скучно, и грустно, и некому руку пожать в минуту душевной невзгоды... в себя ли заглянешь, там прошлого нет и следа, и радость, и муки, и все так ничтожно»[2]...

...Когда я проснулся, то был еще привязан. В кабине пилотов, кажется, никого никогда не было. Мало ли? Может, отлучились по надобности. Или прикорнули в общественном туалете. Но автопилот работал исправно. За окном ничего не происходило, совершенно ничего, ну никаких изменений, — сплошные ледяные торосы. Спросил проходящую стюардессу:

— Мы летим или стоим на месте?

— Вы слышите двигатели?

— Да, но за бортом ничего не меняется. Сплошные ледяные торосы.

— Все нормально, через полчаса будем над Лондоном.

— У вас есть что-нибудь выпить?

— Только водка. Фляга по двести пятьдесят. Флагман.

— Это меняет дело. Две, пожалуйста...

По словам очевидца: экипаж, молодцы, ребята, своих не бросают, выгрузили меня у стола таможенника. Тот пришел и спросил, не может ли сэр уступить ему служебное место. Пришлось уступить. Затем служащая терминала, большая Кэтрин, действительно большая, действительно Кэтрин, погрузила и вывезла меня из терминала на багажной тележке вместе с барахлом.

Когда сын увидел своего отца, поначалу испугался: гвоздец батяне. Потом четыре часа катался по пустынной дороге до места, чтобы меня протрезветь.

Так началось продолжение. Peu de gens savent être vieux.[3]

Начало продолжилось много-много-много раньше. Linea ascendens, linea descedens[4] Я подозреваю и даже уверен, что индивид начинает складываться лет этак за триста, а если подсуетится, то и за двести лет до своего непосредственного появления на свет в этом греховном мире. Так кто же нас зачал? Все люди братья, а некоторые даже сестры. А дальше, как обстоятельства вытанцуются, каким боком выйдут. И тогда получится то, что получилось. И что же мы с тобой, скиталец, получили, — кишку, иль гроб, иль государство Чили? Но все равно надеюсь, что в нашем поименном пребывалище имя да сохранится явленным, да и натура не скукожится.

Первым, если не шибко отдаляться по времени, чтобы не потеряться, по моему разумению, проклюнулся по отцовской линии иеромонах Епифаний Адамацкий, окончивший полный богословский курс Киевской духовной академии в 1727 году и направленный среди прочих отличников в Казань. В ту пору Казанским митрополитом был Илларион (Рогалевский), своим возвышением обязанный фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметьеву. Поэтому в 1708 году еще до Полтавской битвы стал военным священником, участвовал в Персидском походе Петра I, а перед рукоположением в архиереи был главным священником флота со странным званием «обер-иеромонаха». Так вот наш Епифаний учительствовал в Казанской семинарии. Надеюсь, терпеливо, прилежно и благостно. Не то, что мы, окаяннии аз. И в прилежании не замечены, и благостью не возвышены.

Программа семинарии следовала по классам числом десять: русский класс, словенский класс, фара[5], инфима[6], грамматика, синтаксис, пиитика, риторика, философия, богословие. Учение длилось долго. Уходили из семинарии в 25 лет. Все детство и юность. Уникальное исключение — Михайло Ломоносов, прошедший в Москве полный курс славяно-греко-латинской академии за три года. Жалованье учителям не платили по произволу архиерея, отобравшего у духовной школы основные источники доходов. Это выяснила комиссия по указанию императрицы. Но скандала власти, как во многие другие времена, не обозначили. И наиболее квалифицированные преподаватели, том числе и Епифаний (Адамацкий) покинули Казань. Много позже другой Адамацкий, сказывают, участвовал в восстании крестьян в Тамбовской губернии. Кажется, уже во времена большевиков. Но суть у тех и тех властей была та же: отобрать заработанное.

Наверное, есть в человеке предназначение искателям духа, воителям жизни. Пусть не на всякую судьбу, но на каждую перспективу. Кому как лукавая карта ляжет. Ино лицем, ино рубашкой. Предки — те, кто перед нами, ушедшие раньше. До нас. Их, полагаю, предшествовало не менее пяти миллиардов. Всех. И каждый из нынешних в ответе и в ответственности за любого из них, как бы не было им «мучительно больно за бесцельно прожитые годы[7]». Omnis actio pecuniaria esse debet.[8] За что платим, тем и наследуем.

Дед мой Иван, по материнской линии Местеляйнен, потомственный чухонец по возвращении с Первой германской с «Георгием» вскорости умер от «испанки», оставив от себя вдову с двумя детьми. Это моя мать, Мария, и ее брат, Матвей. Вдова Анна так и не вышла замуж — нужно было поднимать детей. Анна Матвеевна — человек дивный. На все времена, как я ее помню.

А поселились они в Петербургских местах, как гласит родословная от предания, со шведами в 17 веке в районе Антропшино.

В обиходе у нее были всего две книги. Одна — лютеранский молитвенник на финском, другая — на русском, дореволюционное издание сборника Льва Толстого «Мысли мудрых людей». Именно по этой книге она научила меня чтению. Книга показалась необычной. Пришлось перечитывать не единожды. Мы то — чем питаемся духовно. Иное дело, как это все сподабливается на ум и сердце. А по настоящему я позже пробовал писать стихи гусиным пером. Поначалу не получалось, неумело заточенное наискосок и расщепленное, перо разбрызгивало чернила, но потом, когда приналадился, получалось весьма сносно.

Вообще, финны, мне кажется, немного похожи на детей, так же серьезно и без излишней фантазии относятся ко всему. Как-то оказался я на театральном фестивале в Тампере. Все по-фински, и сюжет приходилось угадывать по пластике, — у актера нет ничего, кроме голоса, мимики и тела. Правда, передо мной сидел веселый или навеселе ингерманландец, и толкование его реплик радовало удивительностью.

После фестиваля собрались за круглым столом, естественно, у меня была пара бутылок водки и переводчица. Я сказал, что моего деда звали Местеляйнен, и финны, естественно, заулыбались. Потом без паузы я сказал, что брат моей матери две войны, зимнюю и следующую был в Финляндии разведчиком. Улыбки на лицах тут же погасли. Но водку все допили согласованно.

Не стоило напоминать им, что маршал Карл Маннергейм в свое время был русским шпионом в Японии и Тибете, но зато навечно приучил финнов пить водку. По своему, маршальскому рецепту. Хотя классическая финская водка уступает классической русской: у них жито различное.

Когда маршал прибыл в Советию для послевоенных договоренностей, он встретился с А. А. Ждановым, тем самым, который в конвейерном порядке приговаривал к расстрелу и надолго загнобил Ахматову и Зощенко, и Жданов подошел и напомнил его превосходительству, что сам когда-то прапорщиком служил под его началом. Маршал сказал: «Пойдем пить водку, там и поговорим. Остальные подождут».