Читаем Птица-хохотунтья. онлайн бесплатно

В тропиках, на воображаемой линии, где встречаются, сливаясь воды Индийского и Тихого океанов, лежит остров Зенкали. — Утопающий в зелени, Богом забытый край. Но однажды, впервые за всю свою историю, он в течение двух месяцев приковывал внимание всего цивилизованного мира, а также значительной части нецивилизованного — газетчиков, телевизионных комментаторов и тому подобного люда.  Надо сказать, что произошедшее было столь бурным, что даже сегодня (хотя большинство ран уже зажило, — но ведь шрамы все еще напоминают о себе), если вы заговорите о птице-хохотунье в заведении «Мамаша Кэри и ее курочки»,  то  рискуете схлопотать синяк под глазом,  а то и этим не  обойдется. А если заведете речь о ней в заново отстроенном  Английском клубе, то с вами просто перестанут общаться.

Все началось в январе. Остров дремал под ласковыми солнечными лучами. Два вулкана — Тимбала и Матакама его охраняли. Островитяне же страдали от болей в печени и желудке, как обычно, объевшись и перебрав с алкоголем во время рождественских праздников. — Жареная индейка и сливовый пудинг плохо сочетаются с температурой тридцать пять градусов по Цельсию в тени. И ни одному островитянину (все лечились алка-зельтцером и питьевой содой) и в голову не могло прийти, что судьба гонит к ним через бескрайний океан нечто более смертоносное, чем ураган, цунами или землетрясение, — нового помощника для Его Превосходительства Политического Советника. Им был Питер Фоксглав, эсквайр[1] — высокий, обаятельный, светловолосый. От человека с  такой невинной внешностью ожидать чего-нибудь плохого было бы странно, так же как, к примеру, от щенка пекинеса (если не знать, что щенок болен бешенством). 

По прибытии в Джакарту Питер с тревогой обнаружил, что судно, которое должно было доставить его на Зенкали, было переоборудованным французским судном для ловли сардин, неопределенного возраста и сомнительных мореходных качеств. Им управлял толстый, небритый грек Аристотель Паппаятокопулос. Его команда — веселые жизнерадостные зенкалийцы. По их поведению было видно, что они ничего не смыслят в морском деле. А их готовность отправиться через океан на этом весьма подозрительном судне напоминала энтузиазм группы бойскаутов, собирающихся пересечь пруд в протекающем каноэ.

Все выкрикивали указания друг другу, но никто никого не слушал. А у этой «Андромеды III» был ужасающий крен на правый борт! Любой круглый предмет тут же скатился бы по палубе к леерному ограждению и плюхнулся бы в грязную воду гавани.

Бледно-кремовые чемоданы из телячьей кожи Питера, выбранные им с такой тщательностью в лондонском магазине тропической экипировки, явно не произвели впечатления на команду зенкалийцев — их небрежно перебрасывали друг другу коричневыми руками, царапая о леера и другие выступы. Наконец, чемоданы бесцеремонно бросили на мягко дымящуюся кучу гуано[2], оставив лежать на верхней палубе в носовой части судна. 

Питер впервые пожалел, что не знает пиджин-инглиш[3], который все понимали в этой части света.

— Послушай, — обратился он к зенкалийцу твердым (как он надеялся) тоном, — юноша показался ему смышленее остальных, — это ты помощник капитана?

Парень был рослым, молодым, в потрепанных брюках, разваливающейся соломенной шляпе, с висевшим на шее ожерельем из крышек от бутылок кока-колы. 

Изысканно вежливым жестом абориген снял шляпу и прижал ее к груди, обнажив при этом великолепные зубы, сверкнувшие в широкой доброжелательной улыбке.

— Это ты помощник капитана? — повторил вопрос Питер.

— Сахиб[4]? — юноша, ухитрился улыбнуться и в то же время озабоченно нахмуриться.

— Ты помощник капитана этого корабля? — спросил Питер в третий раз, говоря очень медленно и четко.

— Корабль! — Да, сахиб, — юноша, расплылся в улыбке.

— Так ты помощник капитана?

— Да,  сахиб… корабль, — парень похлопал себя по шляпе.

По лицу и спине Питера градом катился пот. Его изящные белые парусиновые брюки приобрели грязный серый цвет, а стрелки, которые были на них еще два часа назад, исчезли бесследно. Ткань прилипала к ногам, и столь радовавшая его обновка теперь выглядела так, будто на ней ночевал динозавр, мучимый бессонницей. Больше всего на свете Питеру хотелось укрыться в тени, переодеться в сухое и выпить чего-нибудь прохладительного.

— Как тебя зовут? — спросил он, пробуя другую тактику.

— Дерево Андромеда[5] — без колебаний ответил юноша. 

— Андромеда? Но это же женское имя…  а, понятно, ты имеешь в виду, что корабль называется «Андромеда»?

— Да, сахиб, корабль, — обрадовался парень, видимо услышав опять знакомое слово.

Питер вытер лицо промокшим носовым платком и попробовал снова.

— Моя пассажир, — сказал он, указывая на себя и чувствуя себя крайне глупо. — Мне нужна каюта… я хочу, чтобы ручная кладь была доставлена в каюту… мне хочется прохладного напитка… я пассажир, смекаешь?

— Я дерево Андромеда, — повторил парень, явно обеспокоенный тем, что Питер не понял этого важного момента. 

К счастью, прежде чем Питер успел призвать Всевышнего, чтобы тот поразил оболтуса на месте ударом молнии, у его локтя внезапно материализовался  капитан. Исходивший от него аромат чеснока сразу перебил запахи копры, гуано и шести крайне упрямых коров, которых палубная команда с громкими мелодичными криками старалась разместить на палубе.

— Сэр, — сказал капитан столь глубоким и густым голосом, что, казалось, его должно было быть слышно даже в машинном отделении, — я капитан, Аристотель Папайятокопулос. Я к вашим услугам. Зовите меня просто — капитан Паппас. Здесь все меня так зовут, потому что им очень трудно неправильно произносить мое имя.

— Трудно неправильно произносить ваше имя? — переспросил Питер, думая, что ослышался.

— Да, сэр, у всех всегда возникают трудности, потому что они неправильно произносят мое имя.

Питер почувствовал, что разговор с капитаном Паппасом будет таким же содержательным, как и тот, который он только что имел с тем, кого он принял за его помощника.

— Очень рад вас видеть, капитан, — начал он. — Меня зовут…

— Румба, танго, вальс, — перебил его капитан, задумчиво скривив лицо, — полька, нет,… квикстеп, нет,… — Фокстрот! Ну, конечно!

— Что, прошу прощения?

— Не извиняйтесь, мистер Фокстрот. — Я запоминал ваше имя с помощью мнемоники… это греческое, вы понимаете… мнемоника для запоминания.

— Но меня зовут не Фокстрот, — озадаченно растерялся Питер.

— Разве нет? — переспросил капитан, удивленно прищурившись.  — Что же тогда? Может быть, Пасодобль, а??

— Нет, — твердо сказал Питер, — меня зовут не Пасодобль, а Фоксглав! [6]

— Фоксглав… Наперстянка… — Капитан Паппас недоверчиво уставился на него. — Где же танцуют эту  Наперстянку?

— Ее не танцуют… это что-то вроде… ну, это что-то вроде цветка, — объяснил Питер, впервые в жизни почувствовав неадекватность своего имени.

— Цветок… вы имеете в виду цветы, как в садах? 

— Ну да, — ответил Питер.

Капитан навалился всей своей массой на перила и закрыл глаза.

— Фоксглав… — произнес он глубоким властным голосом. — Так… наперстянка, роза, георгин, анютины глазки…

— Интересно, если… — попытался вклиниться Питер.

— Анютины глазки, тюльпан, подсолнух, колокольчик, — продолжал капитан, не обращая на это внимания, демонстрируя широту своих ботанических знаний, — бегония, кувшинка, лютик, фоксглав.

Он открыл свои крошечные черные глазки, улыбнулся Питеру и торжествующе произнес:

— Все. Теперь ваше имя навеки в моей памяти! Это отличный способ запоминать, не так ли? Греческий метод… превосходный… самый лучший, да? 

— Да, — Питер постарался, чтобы его голос звучал приветливо, — а теперь я хотел бы знать, не будет ли слишком сложно показать мне мою каюту, отнести туда мой багаж, а затем принести мне прохладительный напиток?

— Конечно, конечно. Калаки покажет вам каюту. Сейчас все будет сделано, не беспокойтесь ни о чем, черт возьми. — Далее капитан, перейдя на пиджин-инглиш, что-то сказал, предположительно, своему помошнику.

Тот тут же крикнул себе на помощь еще двоих, и, расхватав багаж Питера, все трое исчезли в недрах корабля.

— Пойдемте за ними, любезный сэр, — сказал капитан, сопровождая свою речь величественным  жестом, — я отведу вас в каюту… Лучшую на всем корабле! Лучшая каюта для нового помощника Шефа!

— Вы знаете, кто я? — удивился Питер.

Капитан громко рассмеялся, запрокинув голову и демонстрируя во всей красе Форт-Нокс[7], так и сверкавший между его пухлыми губами. Он приложил толстый палец к своему рябому носу, указывая на свой сверкающий маленький глаз:

— Я знаю все, что происходит в Зенкали. Я знаю всё и всех! У меня там всюду свои глаза и уши. Если вам что-нибудь понадобится в Зенкали, просто дайте мне знать!

— Спасибо, — ответил Питер и, нежно подталкиваемый могучей рукой капитана, побрел, спотыкаясь, по замызганному коридору в темные гулкие глубины суденышка, пропахшие трюмной водой, краской и — по каким-то непонятным причинам — духами «Фиалки Пармы».  

Все три дня, что продолжалось плавание на «Андромеде III», когда она, шатаясь и дрожа, боролась с океанскими волнами, Питер горько жалел о том, что не дождался «Императрицу Индии», более крупное пассажирское судно, которое посещало Зенкали раз в месяц. Он начал даже сожалеть и о том, что вообще согласился занять предложенный  пост. Лежа на своей похожей на гроб койке, он вспоминал, как был польщен, когда дядя сообщил ему эту новость.

— Мы посылаем тебя на Зенкали! — говорил сэр Осберт, разглядывая своего единственного оставшегося в живых родственника холодным голубым глазом через монокль. — Надеюсь, что ты оправдаешь доверие.

— Да что вы, дядюшка, не волнуйтесь, все будет просто замечательно! — с энтузиазмом воскликнул Питер. Его друг Хьюго Чартерис расхваливал Зенкали, проведя там месяц, и его восторги были сродни рекламе турагентства.

— Ты едешь не в отпуск, а на помощь этому олуху Олифанту. —  Едко сказал сэр Осберт и принялся расхаживать взад-вперед по конторе. Снаружи урчал и шумел Лондон, плохо различимый за пеленой падающего снега.

— Ситуация на Зенкали… хм… надо признать… сложная. Как тебе известно, мы пообещали им самоуправление. Точнее, власть перейдет к этому их несуразному монарху — королю Тамалавале Третьему.

— А я-то думал, что как король он довольно хорош, — заметил Питер, — прогрессивный и так далее.

— Он просто клоун, — огрызнулся сэр Осберт. — Прекрасный пример того, что получается, когда каннибал заканчивает Итон! Мало сказать, что он прохвост, ведь он цветной, а поверь мне, это уже полтора прохвоста. Пока Зенкали находился под нашим управлением, мы еще как-то могли его контролировать, но теперь… — Он взял со стола линейку из черного дерева и с яростью ударил ею по ладони: 

— Врач говорит, что мне нельзя волноваться, нужно, видишь ли, беречь сердце. Ну как, как я могу оставаться спокойным, когда правительство направо и налево разбазаривает Империю? — Сэр Осберт замолчал, глубоко дыша. 

Питер, поскольку его отношение к этому вопросу было диаметрально противоположно взглядам его дяди, предпочел в этот раз не спорить.  — Не хотелось, чтобы с его назначением возникли сложности.

— Империя, я хотел бы напомнить тебе, это то за что Фоксглавы сражались и умирали, — продолжал дядя. — Теперь, вам молодым, возможно, кажется, что все это неважно, но уверяю, что это не так. Понимаешь, в каждом значительном событии английской истории при становлении Империи принимали участие Фоксглавы!

— Все это так, дядя, но вы не должны волноваться.

— При Азенкуре[8] были Фоксглавы, в Трафальгарской битве[9] участвовали Фоксглавы, и в битве при Ватерлоо, и в управлении Австралией и Новой Зеландией.… И в Индии и в Африке их было немало… Северо-Западную границу они практически в одиночку удерживали! Потом мы допустили к власти это проклятое лейбористское правительство, и оно начало раздавать Империю, как… как ненужную старую одежду. Сердечный приступ гарантирован, когда видишь, как эти сыновья лавочников, профсоюзные активисты  и другое зажравшееся простонародье, бродят по Уайтхоллу  плюют на пол и раздают Империю тем, кто еще питается своими родственниками!

Сэр Осберт сел за письменный стол и вытер лицо платком, затем, успокоившись, продолжил:

— Сложность ситуации заключается в том, что как раз в сейчас, когда мы собираемся предоставить им самоуправление, наши военные решили разместить там военную базу. Хотят удержать русских подальше от Индийского океана или что-то в этом роде. Планируется построить взлетно-посадочную полосу, взорвать риф, мешающий заходу в бухту эсминца, перегородить реку плотиной гидроэлектростанции. При этом будут затоплены некоторые долины.

Сначала база планировалась на Альдабре[10], но наткнулись на яростное сопротивление общества защиты животных. Мир сошел с ума.… Представь, Британские Вооруженные Силы не могут получить желаемое, из-за каких-то чертовых Гигантских Черепах! Куда катимся?! Что было бы, если бы мы думали о черепахах во время  Трафальгарского сражения, или битвы при Сомме[11]! Говорю тебе, в наше время у люди не понимают простых вещей. 

— Так в чем сложность? — заинтересовался Питер.

— Ну, переговоры продолжаются, но трудно, — этот король хитрый черномазый. Учеба в Итоне пошла ему на пользу. И он сдерет с нас три шкуры, помяни мое слово! Он знает историю с черепахами и понимает, что деваться нам некуда. Британское правительство шантажируют черепахами, до́жили!

— А наша база, принесет ли она пользу зенкалийцам? — поинтересовался Питер. 

— Несомненно! Как раз то, что им нужно… много моряков и летчиков, прекрасных честных парней, тратящих свои деньги на сувениры и… э-э… э-э… ну, на все то, на что моряки и летчики тратят деньги. Гидроэлектростанция создаст массу рабочих мест. Все это будет прекрасно для острова, что бы там ни говорил этот олух Олифант. Но ситуация щекотливая. Король еще не дал окончательного согласия. А какие громкие имена замешаны! Лорд Хаммер! «Хаммерстайн-энд-Гэллоп»! Они и будут строить плотину — конечно же, должен быть проведен тендер, но, но на самом деле это просто формальность. В общем, ситуация в высшей степени деликатная, и поэтому я не хочу, чтобы ты раскачивал лодку, слышишь?

— Да, сэр, — почтительно ответил Питер.

— Я просто хочу, чтобы ты держал ухо востро и докладывал мне, если что-то нехорошее случится, понимаешь? Мы просто не можем быть слишком осторожны, когда имеем дело с этими черномазыми. 

И вот теперь в открытом море, на пути к Зенкали Питер мрачно размышлял, не похоронит ли его в море бравый капитан Паппас. Вскоре, поскольку в желудке у него не осталось ничего, что еще можно было бы извергнуть наружу, он провалился в беспокойный сон.