Читаем Птица онлайн бесплатно
Птица
Птица – студент философского факультета и ценитель йогуртов из «Пятерочки», живет в съемной квартирке и тусуется с друзьями после пар. Но однажды во время прогулки он ввязывается в драку, и с ним начинает твориться что-то странное. Загадочные сны, зуд между лопаток, тщетные попытки понять, кто он и откуда. Наконец буквы в паспорте рассыпаются в пыль у него на глазах и Птица вспоминает, что на самом деле он… ангел. Небо даровало ему завесу, которая скрывала его крылья и происхождение. А теперь, когда она почти исчезла, перед Птицей встает выбор: вернуться на небо или остаться с друзьями, которых он обрел за годы жизни на земле. Птица рухнул вниз, прямо в Торжокский лес, над которым еще секунду назад парил на облаке. Первое же, чему его учит человеческая жизнь: ты никогда не думаешь, что такое произойдет именно с тобой. Стоит прочитать, если• вам нравятся глубокие и метафоричные книги о человечности, выборе и смысле жизни;• вы ищете искреннюю и цепляющую, нестандартно написанную историю;• вам по душе YA книги о самоопределении и поиске себя, о дружбе и первой любви. Для кого• Для подростков 18+;• Для любителей современной прозы, книг в жанре реализма и магического реализма, например «Мама, я съела слона» Дарьи Месроповой, «Колдун с Неглинки» Саши Степановой;• Для поклонников творчества Гийома Мюссо, Бернара Вербера;• Для тех, кому понравились фильмы «Небо над Берлином», «Город ангелов», «Догма», «Мой парень – ангел», сериал «Сверхъестественное».
Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная русская литератураЗнак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)
Литературный редактор:
Издатель:
Генеральный продюсер:
Главный редактор:
Заместитель главного редактора:
Арт-директор:
Руководитель проекта:
Дизайн обложки и макета:
Верстка:
Корректоры:
Леттеринг:
Иллюстрация на обложке:
Глаза на фасаде – работа Кирилла Лебедева (Кто)
В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.
© Ольга Власенко, текст, 2024
Иллюстрация на обложке © Annie Sebbfolk, 2024
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024
У Птицы снова зудели лопатки. Зуд был нечеловеческий: казалось, что под кожей ютится целый пчелиный рой – и все эти полосатые, мохнатые насекомые дружно дребезжат своими крылышками, стремясь вырваться на волю. Птица безуспешно пытался достать до невидимого улья, почесаться всласть, но никак не мог и, перестаравшись с подобной акробатикой, едва не вывихнул плечо. У него не получалось взять в толк, что там могло так сильно чесаться – комаров еще не было, а мерзких жучков в его съемной квартире и подавно не водилось.
– Эй, Птица, идешь? – окликнули его из-за входной двери. От неожиданности он вздрогнул и прекратил свои провальные попытки почесать спину. Оглянувшись, крикнул:
– Бегу!
Он неаккуратно схватил с крючка в прихожей куртку, мельком глянул в зеркало и вышел из квартиры. Стоял позднеапрельский вечер, и около подъезда его встретил Илья, с которым они вместе учились на философском факультете. Он изрядно подустал ждать долго собиравшегося Птицу и успел спуститься.
– Копуша, – по-доброму кивнул он Птице и закурил сигарету. – В Яму или на Патрики?
– В Яму.
– Ну идем, – отозвался Илья. Он стряхнул пепел с сигареты и пнул подвернувшийся под носок кроссовки камешек.
Илья начал решительно пробираться сквозь толпы детей во дворе дома, которые уже вовсю предвкушали летние каникулы и явно плевать хотели на контрольные работы. Птица плелся за ним, засунув руки в карманы куртки. То и дело он неосторожно натыкался на шумящих школьников. Илье приходилось оборачиваться, чтобы убедиться, что Птица все еще идет за ним и не застрял, вежливо пытаясь обойти очередного ребенка. Наконец выйдя со двора на оживленную улицу, Илья спросил:
– Ты чего смурной такой? Опять с Платоном беда?
Птица пожал плечами. Беды с Платоном у него были начиная с первого курса.
– Да спал не очень, снилась какая-то дребедень.
Илья хмыкнул, положил руку Птице на плечо и наклонился к нему, будто собирался поведать сакральную истину:
– Тебе бы поменьше загоняться.
Птица нахмурился, уставившись себе под ноги, и поджал губы:
– Я не загоняюсь, просто…
– …некоторые люди ведут себя по-уродски, а ты никак не можешь смириться?
– Ну, в общем и целом, да, – согласился Птица.
– Понимаю. Но всех людей не исправить.
Птица кивнул, признавая поражение. Да, не исправить, это точно.
В Яме было, как всегда, не протолкнуться. Бетонный амфитеатр двадцать первого века был набит людьми, хотя не мог похвастаться ни гладиаторскими боями, ни философскими дебатами. Птица с Ильей нежно любили Яму. В их воображении они сами были античными философами, которые заявляются «пояснить за трагедию», что в конечном счете довольно быстро скатывалось если не в комедию, то в стендап точно. «Яму следовало назвать ульем», – рассеянно подумал Птица, мотнув головой и вдохнув чей-то фруктовый дым от электронной сигареты. Амфитеатр жил своей молодой и ни о чем не жалеющей жизнью, шумел десятками портативных колонок JBL, вокруг которых толпились люди. Из расположившейся рядом на Покровке пиццерии пахло горячей пиццей.
– Вон туда идем, – указал Илья куда-то в верхний ряд сбоку, углядев свободное место.
Они сели на деревянные доски, которые заменяли сиденья и спасали от холода бетона. Илья поджал под себя ногу, повернувшись к Птице:
– Ходили вчера с Лерой в Пушку на Люсьена Фрейда, она так ругалась, ты бы слышал!
– На Фрейда? – уточнил Птица.
– Да не, на организацию выставки и на инфраструктуру Пушки в целом. Она же у меня из этих, – любовно описал он головой круг и мечтательно улыбнулся. – Из искусствоведок.
Птица рассеянно кивнул. Истории про девушку Ильи Леру-искусствоведку – обязательно с феминитивом! – он слушать любил, хотя и не всегда понимал, чем провинились музеи, выставки и кураторы – все вместе взятые. В Пушке он был всего раза два, смотрел на античные слепки и вглядывался в малых голландцев, представляя себя крошечной фигуркой в скрупулезно выписанном пейзаже.
От мыслей о голландцах его отвлек звук с ряда выше, где царил настоящий балаган. Там толпились уж очень шумные ребята, они о чем-то спорили, их голоса звучали пьяно и эхом раскатывались по Яме, звонко отскакивая от бетонных поверхностей. Птица хотел бы не вслушиваться в хмельные диалоги, но компания повышала голоса все больше и больше.
– Вот я работаю в автосервисе, устаю, делаю – ик! – настоящее дело, а она отсиживает свою жопу дома, пялится в экран компа, она у нас, видите ли, эсэмэмщица! – с раздражением и сарказмом сказал один из парней. Они были чуть постарше Ильи и Птицы, а говоривший, которого Птица мысленно успел обозвать «настоя-я-а-ащий мЕхАнИк», размахивал во все стороны полупустой бутылкой пива, направляя горлышко, как микрофон, к своим, так сказать, коллегам по диалогу. Коллеги ожидаемо поддакивали, хотя по высокому хлипкому парнишке – похоже, самому трезвому из компании, который стоял на краю ступеньки, явно было видно, что не только некая эсэмэмщица механика проводит дни и ночи, уставившись в синий экран.
Птица с Ильей переглянулись, поморщившись из-за претензии к эсэмэмщикам. Они, учась на третьем курсе философского факультета, шутки про «Макдональдс» и «ненастоящую работу» в соцсетях слышали чаще, чем «приветкакдела». Птица чуть наклонился к Илье, покосился в сторону пьяной развеселой компании:
– Не понимаю, зачем шеймить людей за их работу.
Илья пожал плечами. Он спокойнее относился к окружающим и их причудам, а Птица никак не мог допереть, что это: равнодушие или волшебное умение не принимать всякую чепуху близко к сердцу. «Мама всегда мне говорила, Птица, дураков много, а жизнь одна. Я лучше буду стараться жить эту жизнь, чем обращать внимание на дураков», – объяснял обычно Илья. Птица понимающе кивал, пытаясь вспомнить, говорила ли ему мама что-то подобное, но продвинуться дальше этой попытки не мог.
– Прикиньте, вот она сидит на балконе, ноги свои длиннющие раскинула и клепает сторис в инстаграм![1] – продолжал механик, кривляясь и выпучивая глаза на словах «сторис» и «инстаграм». – Я ей говорю: «Кать, ты че, сколько можно торчать в телефоне? Иди ужин приготовь, я жрать хочу». А она мне что? «Милый, я еще работаю, закажи „Кухню на районе“». Работает она! Тоже мне работа.
Птице становилось все неуютнее сидеть и делать вид, что он ничего не слышит. Плечи его напряглись, он весь сжался. Не выдержав, он снова обратился к Илье:
– По-моему, Кате надо ливать.
Илья кивнул в ответ. Разглагольствовать не хотелось: механик уж больно угрожающе размахивал бутылкой, а стайки людей вокруг них начали потихоньку разбегаться со ступеней. Илья дотянулся до Птицы, схватил за локоть, собираясь под шумок последовать примеру остальных и уйти куда-нибудь на пруды, но, только он начал подниматься, совсем рядом с ними раздался голос механика:
– Э, кому тут «ливать» надо? На каком языке ты разговариваешь, говори по-русски.
Механик явно обращался к ним, спустившись еще на ступень. Илья закатил глаза, повернулся к Птице и поджал губы. «Ну ты как всегда», – говорил его недовольный взгляд.
– Нам надо ливать, то есть я имею в виду «уходить». Простите, русский неродной, мы из Англии, – сделал попытку отшутиться за двоих Илья, но механик отсылки не понял.
– Он у тебя отбитый, что ли? – продолжил механик, кивнув в сторону Птицы. – Дохлый голубь какой-то, одни кости торчат, бормочет чего-то про меня. Эй ты, да, я с тобой разговариваю, ты глухой? Тебя в детстве головой уронили?
Птица нахмурился, нервно и быстро пожал плечами. Механик не затыкался:
– Че, не знаешь? Ты че, приемный?
Птица во все глаза таращился на грузного парня. Непонятный колокольчик упрямо звенел в его голове, а лопатки снова зачесались. Казалось, его и правда торчащие кости сейчас продырявят тонкую кожу на спине, вылезут наружу.
– Чувак, прости, у моего друга просто обостренное чувство справедливости, – попытался сгладить ситуацию Илья, мирно поднимая руки и вставая с деревянной сидушки. Очередная неловкая шутка механику не зашла.
– А за себя твой друг говорить умеет или зассал?
Птица нетвердо поднялся на ноги, стараясь не обращать внимания на звон в голове, и искренне ответил:
– Да, простите, но я не понимаю, что не так. Мне кажется странным осуждать профессии других людей, тем более если это не просто случайные люди, а ваша девушка.
Вместо ответа ему в скулу уже летел кулак.
Птица проваливался сквозь белую вату. Нет, не вату – та материальная, плотная, ее запросто можно потрогать. Кажется, это были облака, но он не знал этого наверняка. Он чувствовал, как промокал до нитки. Одежда неприятно липла к телу, пряди волос, которые обычно торчали во все стороны, некомфортно приклеились ко лбу, а что-то огромное и массивное за его спиной становилось тяжелее с каждой секундой падения и тянуло вниз.
Он оглянулся – и, если б мог, шарахнулся бы от испуга, но сделать это в падении не получилось, да и некуда было бежать: за его спиной трепетали огромные махровые крылья. Наверное, они когда-то были красивы, пушисты и легки, но плотные облака, тяжелые от воды, намочили их от и до, склеили между собой перья, как будто не вода это была вовсе, а резко пахнущий, густой клей ПВА. Дождевая вода, не успев пролиться на землю, отыгралась на Птице, превратив его белоснежные двухметровые крылья в грязно-серый обвисший бюджетный косплей, тянущий к земле. Он продолжал падать.
Птица резко открыл глаза и, поморщившись, сел. Он поперхнулся, закашлялся, пытаясь сориентироваться в пространстве, и тут же почувствовал чью-то теплую ладонь на локте.
– Птица, ты как? – услышал он голос Ильи. Зрение приходило в норму, но у него все не получалось сбросить с себя остатки странного видения. Сна? Галлюцинации? Он даже не знал, что это было. Ему все казалось, что он падает, встать на ноги не выходило даже с помощью Ильи, который тут же бросился его поднимать с холодной ступеньки амфитеатра. Птицу тянуло вниз. Он почти чувствовал, как с него капает дождевая вода, слышал мерное кап, кап, кап. Он помотал головой в надежде стряхнуть навязчивый морок, но тот намертво осел в нем, утягивая за собой.
– Что случилось? – спросил Птица, поворачиваясь к Илье.
– Тот придурок залепил тебе в лицо. Синяк завтра будет грандиозный, я уже сейчас это вижу. Прости, я и не думал, что он тебе вмажет. Был уверен, что только побуллит, как обычно у нас с тобой бывает, – ответил Илья, виновато поджимая губы и все еще крепко держа Птицу за локоть.
– А куда он делся-то?
– Свалил, как только ты упал и потерял сознание. Ты как? – повторил свой вопрос Илья.
Птица неуверенно кивнул, дотронулся до скулы, и та тут же отозвалась резкой болью. Птица болезненно поморщился.
– Думаю, надо идти домой.
– Давай провожу, – предложил Илья. Голос его звучал растерянно, как у провинившегося школьника, который по глупости пропустил назначенную его другу стрелку за школой после уроков.
– Тогда до «Пятерочки» во дворе, зайду за чем-нибудь холодным. А там до дома и сам дойду.
– Договорились. Прости еще раз.
Птица отмахнулся. Он чувствовал, что когда-нибудь его длинный язык доведет до синяков, но уж точно не ожидал, что это произойдет сегодня.
Птица с Ильей молча шли по китайгородским улочкам. Засунув руки в карманы, они поднимались на один из холмов, на которых была построена Москва, дышали непривычно теплым апрельским воздухом. Глубоко внутри Птица вскользь порадовался, что не подвержен сезонным аллергиям на цветение, разогнавшим многих знакомых по тесным съемным однушкам в Чертанове и на «Южной».
«Если не трогать лицо, то вполне сносная весна», – подумал Птица, улыбнувшись. Об улыбке он тут же пожалел – наливающийся синяк был против, чтобы о нем так быстро забыли.
