Читаем Птиц и Ева онлайн бесплатно

Часть первая

Птиц

****

Низко, напряжённо гудя, шмель метался вокруг так, словно Птиц был настоящей птицей, готовой в любой момент ухватить клювом толстенькое тельце. Прислушавшись, можно было даже различить паническое: «SOS! SOS!»

– Да ладно тебе, – бросил Птиц. – Не трону! Сам спасаюсь.

Перейдя с бега на шаг, он покрутил плечами, оттянутыми рюкзаком. Можно отдышаться…

Перед глазами солнечный май увлечённо рисовал картинку безмятежного счастья: чуть сплюснутые снизу, взбитые облака оттеняли нежную утреннюю голубизну; длинной тропой протянулись сияющие одуванчики, ещё не успевшие поседеть; аккуратные юные сосны мягко шевелили пушистыми лапами, украшенными светлыми свечками ростков и тёмными расщеперившимися шишками. И надо всем этой весенней красотой то и дело вспыхивали птичьи звоны, хотя кто их издаёт заметить не удавалось. Может, само небо повизгивало от радости, любуясь удавшимся днём?

В такой дивный день Птиц и ушёл из интерната.

Нет, не ушёл – убежал. Схватил давно приготовленный рюкзак, прятавшийся под кроватью, и выскочил за порог. Это если в общих чертах. Хотя если б не Гурман…

Оказавшись за воротами интерната, Птиц, ни разу не оглянувшись, пронёсся пыльным проулком между старыми домиками. Бежать! В ушах шумело и перед глазами вспыхивали искры, но он быстро шёл – почти вслепую. Бежать.

Хотелось остаться незамеченным, и, следуя мудрости страуса, Птиц не отрывал взгляда от земли. В ссохшейся грязи прожилками инея застыл первый тополиный пух, смешавшийся с белым цветом вишен, которые пенными облаками накрывали почти каждый двор. Мама тоже хотела посадить за домом, о котором мечтала, и вишни, и яблони… Не успела. Перед больницей, где она лежит, вишнёвых деревьев нет, только траурные ели. Кто додумался?

Нечаянно Птиц ожёг о молодую крапиву ногу, не прикрытую бриджами. От этого качнуло, и он налетел на слегка завалившийся к дороге забор из серых, расшатанных досок. Такой мог стать приметой и прошлого века, и девятнадцатого…

Не так уж и больно было, но у него внезапно вырвался всхлип. Птиц дёрнул головой: пусто. Никто не услышал.

«Надо успокоиться, – решил он. – Я не должен позволять им душить меня даже на расстоянии».

Остановившись, Птиц привалился спиной к старой берёзе – родной сестре той, что росла у ворот интерната. По её кривым ветвям он ползал не раз… Одна из них, самая толстая, росла почти горизонтально, и прошлой осенью служила Птицу наблюдательным пунктом. Съёжившись на ней, он ждал маму. Тогда ещё верил, что её вылечат очень быстро – двадцать первый век всё-таки! Но покосившиеся заборы, окружавшие интернат, за зиму убедили его: реальность не особо меняется от того, что проходят века. Гаджет вместо записной книжки – вот и все отличия.

Мама не смогла забрать его ни осенью, ни зимой… Лечение оказалось мучительным и долгим. Не приехала она и в марте… Всю весну Птиц терпел, хотя позыв к полёту домой, как у настоящих пернатых, становился нестерпимее с каждым днём. Втихаря начал собирать рюкзак, но до вчерашнего дня не решался оттолкнуться от порога, который за полгода стал хоть и не родным, но уже привычным.

А накануне Птиц случайно (или так судьба распорядилась?) услышал, проходя мимо кабинета заведующей:

– Мать Андрея Дятлова будем лишать родительских прав. Сама же сдала к нам. А парень-то хороший! Не испорченный. Мы его живо в семью пристроим.

Уже первая фраза так хлестнула наотмашь, что Птица отбросило к стене. Не образно – на самом деле. Он больно ударился плечом, но не издал ни звука. Затих, скрючившись, как коряга, поставленная на первом этаже для их интернатской кошки Баськи. Почему она здесь прижилась? Могла же вырваться на свободу в любой момент, её-то никто не держал! Не любила ведь детей, шипела на всех…

Птиц тоже так и не прижился, хоть и не шипел, жил молчком. Его не трогали после того, как ещё в сентябре, одноклассник по кличке Гурман, выбил у него в столовой поднос, а кто-то другой толкнул Птица в спину, и тот от неожиданности упал прямо в разлитый по полу суп. Но через миг вскочил, оглушённый яростью, взорвавшейся в голове, кинулся на кухню, схватил здоровенный нож и сквозь кровавый туман бросился на Гурмана.

Несколько человек вцепились в него с разных сторон, не подпустили к вожаку, но Птиц успел заметить в глазах парня, который был на полголовы выше него, животный страх. Пожив на улице, Гурман научился разбираться в людях. И понял, что Птиц из тех спокойных парней, которые мгновенно превращаются в горящий фугас.

– Этого психа не трогать, – велел он своим ребятам. – Его только замочить разве что… По-другому не сдастся. Да кому охота за решётку из-за такого урода?

Уродом, скорее, был сам Гурман, неизвестно почему получивший такое изысканное прозвище. Как-то он бросил:

– Люблю пить кровь маленьких девочек…

Но Птиц был уверен, что это понты, и никакой крови Гурман в жизни не пробовал. Хотя и без этого у многих вызывал страх одним своим видом. Птиц не раз думал, что этому парню можно играть монстра без грима. У Гурмана была тяжёлая, шишкастая голова, как и у всех в интернате, – бритая. Подо лбом, как у шарпея покрытым кожными складками, выпирали угловатые бровные дуги, из которых торчали отдельные кустики. А глаза под ними казались крошечными алюминиевыми тарелками – такого же цвета и выражения… Но самым неприятным в его лице был рот, которого, как бы и не было вовсе. Провал, лишённый губ, под нависающим крючковатым, точно расплющенным носом.

«Кто-то однажды не слабо дал ему в рожу», – подозревал Птиц. Понятное дело, на улице пацану не сладко. Но жалко Гурмана ему не было…

Потому-то Птиц так удивил сам себя, когда прошлым вечером, решившись бежать, прямиком направился к Гурману. Тот, как всегда перед сном, кумарил на чердаке с парой своих пацанов. Но Птиц не сомневался, что Гурман неплохо соображает в любом состоянии.

– Разговор есть, – сказал он, забравшись на чердак. – С глазу на глаз.

Гурман выждал, разглядывая Птица без особого интереса, но всё же мотнул головой. Когда они остались на чердаке вдвоём, Птиц тихо сказал:

– Я должен уйти. Завтра утром, медлить нельзя.

– Что за кипеш? – лениво поинтересовался Гурман.

– Мою маму хотят лишить родительских прав.

– О как?

– А мне семью подыскивают.

– Так твоя мать помирает, как я слыхал… Тебе, может, и лучше в приёмке будет?

– Не лучше! – отрезал Птиц. – У меня никогда не будет другой матери. И она не умрёт! Операция удачно прошла. Химию она выдержала. У меня есть мама!

У Гурмана вдруг вырвалось:

– Чёрт! А у меня нет… Забил её отчим. Ногами запинал, сука…

– Я не знал, – осторожно заметил Птиц.

– А с чего тебе-то знать? – огрызнулся Гурман. – Типа, я треплюсь на каждом шагу?

– Сколько тебе было лет?

– А тебе-то что?

– Мне – ничего. А вот ты себя простить не можешь.

– Ещё чего!

– Но ты ж, наверно, маленьким был… Что ты мог тогда? Он и тебя убил бы. Сейчас ты остановил бы его.

Что-то громко хрустнуло под ногой Гурмана. Вскочив, он навис над Птицем:

– А ты, типа, сомневаешься? Думаешь, мне слабо было бы?!

Не моргая, Птиц смотрел в его алюминиевые глаза:

– Нисколько. Я уверен, что ты замочил бы этого козла…

То ли от того, что Птиц перешёл на его язык, то ли бесстрастный тон убедил, но Гурман внезапно обмяк и неожиданно всхлипнул совсем по-детски:

– Она сама такой маленькой была. Крошка просто… Сейчас я б её на руках носить мог…

Одолев секундное замешательство, Птиц обнял его и мягко похлопал по спине:

– Моя бабушка говорила, что ад существует. Твой отчим будет мучиться вечность. Понимаешь? Вечность! И рай тоже есть. Маме твоей хорошо там. Не больно. Она наслаждается. Только ты не заставляй её волноваться.

– Ты прям, как священник, – пробурчал Гурман, уткнувшись в его плечо.

– Не, – Птиц улыбнулся в сумрак чердака. – Я хочу стать мангакой.

Гурман отпрянул:

– Кем?!

– Художником манги. Это такие японские комиксы. Показать?

– Слыхал. У тебя с собой?

– В рюкзаке. Я уже упаковался… Но если хочешь, оставлю тебе, когда уйду завтра, – пообещал Птиц. – Поможешь – станешь героем моей будущей манги.

Ухмыльнувшись, Гурман вытер глаза и громко втянул носом:

– Теперь я тебя сам отсюда выпру. Можешь не сомневаться. А эти свои… Как их?

– Манга.

– Забирай. А то найдут, вычислят, что мы, типа, в сговоре были.

Птиц удивлённо протянул:

– Точно… Я не подумал.

– Зелёный ещё, – фыркнул Гурман. – Я-то калач тёртый. Номерок свой оставь, на случай чего… Я тебя в телефон забью, как Маньку. Ну ладно, не пыхти! Для конспирации. И сразу к матери не беги, слышь? Они тебя там и начнут искать.

****

Прозвище «Птиц» мама придумала, ещё когда отдавала его в первый класс, чтобы Андрея Дятлова не дразнили Дятлом. Напрашивается ведь… А «Птиц», по её мнению, звучало гордо и необычно, потому сразу же запоминалось. Короткое, звучное это прозвище само вспархивало с губ, когда к нему обращались.

Правда, одна девочка ухитрялась тянуть его так, что оно звучало песней:

– Пти-иц! Мне новый скейт купили, хочешь погоняем вместе?

– Нет, – отвечал он на все предложения. И вежливо добавлял: – Спасибо.

Кататься на скейте Птиц не умел и учиться не собирался. Не то, чтобы опасался упасть… Хотя грохнуться на глазах у всех не особо-то хотелось. Не только в той девочке дело… Может, в ней как раз меньше всего! Просто Птиц не выносил, когда над ним смеются. И не понимал, как некоторые артисты жизнь кладут на то, чтобы зрители хохотали над их неуклюжестью и глупостью.

Поэтому Птиц раз за разом отказывался от скейта, роликов, даже от футбола, хотя играть предстояло с ней одной. Никто и не увидел бы, как он мажет мимо ворот, но ему всё равно не хотелось. Правда, было неловко перед девочкой, имя которой затерялось в памяти. Почему забыл его? Остальных же одноклассников помнил… Птиц старался не смотреть на неё даже на уроках, чтобы не разглядеть чего-то особенного. Как потом жить с этим? Ответить же нечем.

Но в ушах до сих пор звучало трелью:

– Пти-иц…

За четырнадцать лет его жизни лишь учителя не выучили это прозвище. И в школе, и в интернате они обращались к нему только по имени. В интернате чаще по фамилии… А пацаны здесь звали Дятлом, чего мама и опасалась. Впрочем, он сам скрыл любимое прозвище, как самое важное о себе. То, что должно принадлежать той жизни, которая была – до. И будет после, Птиц не сомневался.

Каждый вечер перед сном напоминал себе, что этот день, уже закончившийся, вполне возможно, последний, проведённый в этих стенах, даже выкрашенных в унылый сиротский цвет. А завтра приедет мама, и они вернутся в их привычную жизнь, где он – Птиц, а не Дятел…

В его родном классе, когда он ещё жил дома, пацаны говорили, будто их классная, Ольга Александровна, за глаза тоже звала его так: «Где Птиц? Позовите Птица!» А на уроках – только Андрей… Неужели боялась обидеть? На неё же невозможно обижаться! Глаза, как это небо… У его мамы были такие же, пока она не заболела. А после «химии» стали выжженными…

Но она крепилась из последних сил. Вчера утром рассказала по телефону, какая смешная собака играла у них во дворе. Носилась за бабочкой, кажется лимонницей, плохо видно было из окна… Лязгала зубами на тополиную пушинку. И ни на кого ни разу не гавкнула… Откуда взялась? Разве на территорию больниц пускают бездомных животных? Или для некоторых такая вот шальная собака, способная вызвать улыбку, становится лучшим лекарством?

Он лихорадочно отгонял мысли о смерти, маминой смерти: «Нет-ет! Не думать!» А они упорно лезли в голову все эти месяцы… И сейчас, когда Птиц петлял переулками, уводящими прочь от интерната, опять подумалось при виде легкомысленно-пухлых облаков: «Что ждёт там? Нас всех? Или… ничего?»

Он цеплялся за веру, что мама узнает об этом ещё не скоро.

Гурман помог ему выскочить за ворота, пока на территорию въезжал молоковоз. Отвлёк охранника – попросил закурить, а тот погнал нахального подростка подальше. Но всё же отвернулся, отвлёкся на него, и Птиц проскочил с другого борта машины. И сразу свернул налево, не останавливаясь, промчался вдоль забора, чтобы не засветиться, пока перебегает дорогу. Потом уже метнулся на другую сторону и нырнул в переулок.

Но и там не сбавил шагу: Гурман велел петлять и уходить всё дальше, насколько хватит сил. И Птиц бежал со всех ног, только раз остановился у колодца – прямо из ведра залил ледяной воды в пересохший рот. Колодец тоже был древним, как и заборы, и домики за ними с просевшими крышами и выцветшими наличниками. Даже не верилось, что в часе езды отсюда – другая реальность: Москва-Сити, сверкающие зеркальными окнами банки, отполированные площади, колонны театров…

Но в столицу он не собирался, мама лечилась здесь же в Подмосковье. Замучаешься ездить… Нужно было затаиться где-то на несколько дней – так велел Гурман. А уж потом, когда волна поисков минует больницу, можно было потихоньку пробраться туда. Повидать маму и сказать ей, что никакой другой семьи ему не нужно. Только он и она.

Так было всегда, сколько Птиц себя помнил. Таков был его мир. Отец никогда не жил с ними, Птиц в глаза его не видел… И родители мамы ещё до его рождения разбились на машине. Поэтому она так и не купила Птицу даже велосипеда… Хотя сама смеялась над этой фобией:

– Да понимаю я, как ничтожно мала вероятность повторения… Ты уж прости, сынок! Но я ничего не могу с собой поделать.

Да он особо и не настаивал. Куда больше велосипеда его притягивал книжный шкаф, доставшийся ещё от бабушки – светлобокий корабль, трюмы которого были набиты сокровищами. У Птица всегда подрагивали пальцы, когда он доставал старую, но ещё не читанную им книгу. От запаха желтоватых страниц тянуло блаженно закрыть глаза, ведь это был аромат странствий, любви, приключений, которыми была небогата его жизнь. Они с мамой всегда жили радостно, но тихо. Им нравились вечерние беседы за чашкой чая, а не прыжки с парашютом… Хотя Игорь, сосед по парте, не раз пытался затащить его с собой на аэродром, но Птиц отказывался. Не трусил, нет! Просто сомневался, что это доставит ему больше удовольствия, чем воскресенье с книгой.

Поэтому Птиц ничуть не расстраивался из-за того, что мама не могла купить ему ни роликов, ни велосипеда.

Мысль о нём вспыхнула, когда мимо пронеслась девчонка, обдав его кеды лёгким облачком пыли из-под колёс. Птиц наклонился отряхнуть их, и вдруг увидел круглые зелёные глаза, едва различимые среди пыльных листьев малины.

– Привет, – выдохнул Птиц. – Ты чего там? Охотишься?

Кот не ответил. Впрочем, Птиц не особенно и надеялся на это. Почему-то захотелось выудить кота, но не тащить же его за шкирку? Располосует все руки в два счёта…

Сделав вид, будто забыл о животном, Птиц уселся на угловатом камне, валявшемся в траве, и достал из рюкзака бутерброд с варёной колбасой, который заготовил с вечера. Принюхавшись, он пробормотал:

– Надеюсь, ты не протух…