Читаем Птичий полет онлайн бесплатно
— Ну, вот и прилетели! Теперь мне одному подниматься на двадцать шестой этаж, — сказал своему белоснежному лебедю инженер Петерис Птиц, тщательно запер свой ВАЗ-21011, нежно протер белым платком яркий лак, смахнул несуществующие пылинки и удовлетворенно констатировал, что белоснежный батистовый платок остался таким же свежим, — еще не известно, бывают ли настоящие лебеди чище его личной машины.
Знай Птиц, что стоит подле своего белоснежного лебедя последний раз, он простился бы с машиной марки «жигули» куда сердечнее, он был даже нежнейше расцеловал блестящую никелировку, которую перед выездом на работу старательно начистил импортной пастой, купленной вчера в уборной на базаре у спекулянта весьма неблаговидной внешности, наверняка тот не занимался честным трудом с рождения, а откровенно и нахально кормился за счет таких вот, как Петерис Птиц, которые до прискорбия лестно и на редкость старательно зарабатывают на свое содержание в течение восьми часов в день на среднеоплачиваемой государственной службе.
«Должно быть, ужасно противно спекулировать по уборным, чтобы содержать в порядке свой автомобиль», — подумал Петерис Птиц и, входя в высотное здание с табличками многочисленных важных учреждений, прикинул, что теперь за эту импортную пасту придется отсидеть за своим письменным столом в не очень-то приятном, а скорее жутко надоевшем женском обществе шесть часов и пятнадцать минут.
«Зарплата только послезавтра. У кого бы стрельнуть десятку на бензин?» — бормотал про себя Петерис Птиц, показывая милиционеру пропуск и отмечая про себя, что милиционер, пожалуй, единственный в этом многоэтажном здании, у кого он еще не занимал ни рубля.
«Если придется когда-нибудь продать машину, то единственным удовольствием останутся поездки на лифте», — как обычно, весьма пессимистически заключил про себя Петерис Птиц, входя в помещение, где находились двери четырех автоматических лифтов. И пессимизм этот становился тем обоснованнее, чем меньше оставалось в баке жидкости, приводящей машину в движение, а сегодня ее ровно столько, чтобы доехать до заправки. Пока что ему всегда удавалось перехватить на работе десятку, пока что он отделывался лишь неприятными душевными переживаниями. Петерис Птиц надеялся, что и на сей раз все как-то наладится, так как первой раскрылась дверь лифта, который всегда останавливается на третьем этаже. Как ни старались монтеры, лифт упорно останавливался на третьем этаже, и Петерис Птиц единственный во всем многоэтажном здании радовался этому обстоятельству, так как на площадке третьего этажа всегда курила какая-то взлохмаченная блондинка.
Блондинка эта частенько бывала в таком помятом платье, что казалось, она всю ночь проспала не раздеваясь.
Лифт действительно остановился на третьем этаже, и там действительно курила блондинка, окутанная свирепым никотинным дымом.
Петерис Птиц стоял в кабине один, и он видел, что эта женщина смотрит на него. Взгляд ее как будто выражал, почти вопя, что внешность ее всех обманывает, что у нее нет ни одного друга, ни одного близкого человека, что она наверняка надела бы другое платье, купила бы новые туфли, сходила бы к парихмахеру, отказалась бы от гнусного курения и всех прочих пороков, полюби ее хоть кто-нибудь.
Петерис Птиц тоже пытался что-то выразить своим взглядом, он постарался внушить блондинке, что давно уже положил на нее глаз, что в столовой всегда садится так, чтобы видеть ее, что всегда поднимается этим лифтом, который останавливается на третьем этаже, что всегда хотел покатать ее на своем белоснежном лебеде, но в силу разных причин не решается с ней заговорить. Очень часто, сидя за рулем, он только о ней и думает, а думая, мысленно видит ее в своих объятьях. Просто с ума сходит, представив, что у нее есть кто-то другой.
— Что вы вечно на третьем этаже? Поехали со мной на двадцать шестой! Все ближе к небесам! — неожиданно произнес Петерис Птиц своей блондинке, с которой мысленно не раз уже объяснялся весьма остроумно и в то же время обольстительно.
Желанная Птицу блондинка ничего не ответила, но глаза ее как будто сказали: «Милый, как это чудесно, что ты наконец осмелился со мной заговорить! Наконец- то ты почувствовал, что из множества людей во всем этом огромном здании я жажду только тебя!» Она даже сделала шаг к Петерису Птицу, глаза ее вдруг сделались такими большими и выразительными, что исчезли ее растрепанные волосы, и измятое платье, но тут створки автоматической двери сомкнулись, так как слишком долго разговаривали они глазами, так и не сказав друг другу ничего особенного.
Дальше лифт летел без остановки, так быстро, что внутри даже щемило, даже веса своего не ощущаешь, тело легкое, как пух, и Птиц испытывал блаженство. Нечто подобное испытывал он в молодости, когда еще зачитывался книгами, ходил на концерты, вот тогда у него тоже щемило внутри от того, что он не чувствует своего тела, казалось, из него взмывает какой-то дух, вроде органной музыки Баха, возносит его все выше и выше, и он, Петерис Птиц, уже никакой не Петерис, а только Птиц, а Птиц только летает, и преград для него никаких нет. Но вот уже несколько лет он это божественное чувство полета испытывал лишь телесно, один поднимаясь в кабине лифта или безумно и бездумно гоняя на своем белоснежном лебеде по автострадам, чтобы хоть физически опьяниться, чтобы хоть таким способом вызвать ощущение, что дух его все еще способен взмывать в опьяняющий душу и рассудок полет.
Лифт резко остановился на двадцать шестом этаже. Выше лететь уже было некуда, и Петерис отыскал в кармане своего кожаного пиджака связку ключей и пошел открывать свою комнату.
Но ключи были не нужны, так как его сослуживицы Мария Дмитриевна, Раиса Соломоновна и Расма Висвалдовна уже пришли, сумки стояли на их столах распотрошенные, так как все три сейчас надевали в дамской комнате парики. Все три были добродетельные матери семейства, у всех трех уже были взрослые дети, за добродетелью их следили не только дети, но и мужья, и у всех трех было лишь одно прегрешение против святости брака, единственное порочное увлечение — надевать на работе парик. К концу рабочего дня парики они снимали, старательно укладывали в ящик письменного стола и возвращались к своей семье, по их мнению, весьма тонко и хитро пораспутничав. Вот этот париковый разврат, видимо, и обеспечивал семье согласие и лад, потому что они уже на работе достаточно побезумствовали, рассеялись и даже устали от подобного разгула, и в то же время подчинились велениям моды, как деловые женщины, которые восемь часов в день решают важные хозяйственно-экономические вопросы, не имея права ни на миг опускаться до своих женских забот, но обязанные по мере своих душевных и финансовых возможностей оставаться хотя бы немного таинственными и кокетливо-обольстительными.
Мария Дмитриевна, Раиса Соломоновна и Расма Висвалдовна начинали свой рабочий день с водружения париков, а Петерис Птиц непременно подходил к окну, чтобы с высоты двадцать шестого этажа взглянуть на своего белоснежного лебедя, на вложенные в него тысячи. Купив эту мечту своей жизни, этот единственный смысл и содержание своей жизни, он несколько ночей не мог спать, все время вставал, чтобы убедиться, стоят ли его кровные тысячи на улице или уже украдены. А поскольку не выспавшись трудно водить машину по оживленным улицам города, он каждую ночь протягивал длинный провод от белоснежного лебедя на пятый этаж, привязывая конец провода к ноге и спал уже беззаботно, хорошо ощущая наличие своих материализованных тысяч. Автомобильные воры, видя этот провод, далеко обходили его «жигули», и если подвешенные к проводу бубенчики как-то раз зазвенели посреди ночи, то лишь потому, что на провод села какая-то птичка, пожелавшая отдохнуть после долгого полета. Птиц чрезвычайно гордился тем, что придумал это гениальное и простое автоматическое устройство, но особенно счастлив был, увидев провода, тянущиеся от других машин к рукам и ногам безмятежно спящих владельцев.
Итак, Петерис Птиц подошел к окну не потому, что вздумал полюбоваться красивым видом на древний город с высокими шпилями церквей, который выглядел из их окна совсем как картинка на конфетной коробке, а потому, что днем, не привязав себя к этому белоснежному лебедю, он ощущал особенно тесную, почти духовную связь с ним, как влюбленный подросток, он не мог жить, если хотя бы полчаса не видел свою любовь.
Зрелище, которое явилось глазам Петериса Птица, было просто ужасающе, вряд ли атомный гриб над городом смог поразить его больше: мимо белоснежнего любимца проезжал устрашающего вида самосвал с тремя прицепами, а через улицу бежала в школу девчушка с развевающимися косичками, и шофер, чтобы не наехать на бедную школьницу, в которую школа так и не вдолбила глубоких истин, содержащихся в правилах уличного движения, наехал на белоснежные «жигули» Птица, и Птицев лебедь, издав скрежет и стон, превратился в осколки стекла и в бесформенную груду железа.
— Болван! Что ты натворил! Лучше бы ты переехал эту паршивую девчонку! О, мой белоснежный лебедь! — в смятении возопил Петерис Птиц и без всяких колебаний схватился за оконную ручку.
В этом высотном здании было строжайше запрещено открывать окна, чтобы не создавать сквозняков, дабы все сооружение от этого не рухнуло, а строители, сооружая его, ссыпали в вентиляционные шахты мусор, и поэтому вокруг дома был свежий воздух, а между окнами и стенами почти безвоздушное пространство. Глотнуть свежего воздуха можно было только воспользовавшись вделанными ручками, к помощи которых прибегали только тогда, когда кто-нибудь собирался упасть в обморок, а покинуть рабочее место не было никакой возможности. Петерис Птиц действительно почувствовал, что ему не хватает воздуха, просто нечем уже дышать.
Когда Мария Дмитриевна, Раиса Соломоновна и Расма Висвалдовна, водрузив на головы парики, вошли в комнату, они увидели открытое окно, за ним церковные шпили, а на переднем плане, на фоне этих шпилей, ноги исчезающего их сослуживца Петериса Птица.
— Петенька! Куда ты?
— Вот будут неприятности у нашего начальника!
— Петенька! Ведь у нас же после обеда профсоюзное собрание! Мы обсудим все твои наболевшие вопросы!
Они кричали наперебой, но Петериса Птица обидело, ужасно задело именно то, что его опять назвали Петенькой. Пока он еще не купил «жигули», они делали это на каждом слове. Петенька да Петенька! Только Петенька! Особенно старалась Расма Висвалдовна, потому что она больше всех не выносила неженатых мужчин, так как дома ей неловко было рассказывать, что она сидит в одной комнате с довольно интересным и неженатым юношей. Поэтому дома, а потом и на работе она начала называть его Петенькой. И примолкла только тогда, когда Птиц купил «жигули» и все три увидели в жалком Петеньке Петериса Птица, перестали прилаживать парики прямо за письменным столом, а уже делали это в дамском туалете, потому что благодаря белой машине он из рядового инженеришки стал личностью, заслуживающей особого внимания. Петерис не знал, что между собою они по-прежнему называют его Петенькой, и решил, что это вновь началось потому, что его белоснежный лебедь безвозвратно погиб.
— Никакой я вам не Петенька! А Птиц! Петерис Птиц! — крикнул он им и, улетая, презрительно взмахнул руками и ногами.
Так Птиц еще никогда не летал. От чисто физического удовольствия кружилась голова, он раскинул руки и ноги, чтобы не крутиться волчком. Он видел по телевизору, как летят парашютисты, еще не раскрыв парашют, как они умеют тормозить падение и делают все возможное, чтобы продлить это наслаждение свободным полетом.
Птиц даже перевернулся на спину, чтобы как можно вежливее проститься с Марией Дмитриевной, Раисой Соломоновной и Расмой Висвалдовной, хорошо понимая, что, рявкнув, он их обидел. Ему стало вдруг жаль и своих сослуживиц, и письменного стола, за которым он провел далеко не самые худшие часы своей жизни. За этим столом он, как весьма ответственный служащий, принимал других служащих, стоящих ступенькой ниже, помогал им, насколько было в его возможностях, регулировал фонды и лимиты, пересматривал планы и обязательства, давал весьма ценные и обязательные для них указания, из-за этого стола он, в свою очередь, отправлялся к столу более высокого начальства, чтобы помочь тому принять решающие постановления. Птиц только не мог припомнить конкретно, какие именно планы, лимиты, фонды, какие решающие постановления и что вообще хорошего сделал там, на двадцать шестом этаже. Он раскинул руки и ноги еще шире, чтобы продлить полет, и подумал, что на похоронах его будет довольно много людей, что наверняка вспоминать его будут с подлинным уважением и неподдельной скорбью и наверняка сам начальник Беркис скажет на могиле речь, скажет, что на самом деле этот Птиц был за птица, что именно уникального человечество потеряло с его отлетом в небесные дали.
В окне двадцатого этажа во весь рост стояла какая-то женщина, очень похожая на его мать. Ну нет, не могло этого быть, потому что его мать умерла полтора года назад. Умерла она спустя год после того, как он купил машину. Вообще-то она была куплена на материны деньги, потому что сам он из своей зарплаты не смог бы отложить и рубля. И ему ужасно трудно было уговорить мать продать дом в деревне, чтобы у сына была машина, как и у других, куда менее достойных людей. Мать плакала, расставаясь с домом, где родилась и прожила всю жизнь. Плакала она и в комнате сына в коммунальной квартире, так с плачем и умерла.
Слезы матери Петерис Птиц объяснял так: это она от счастья плачет, оттого, что у сына такая красивая машина, жуть до чего элегантный, белоснежный лебедь, что она нарадоваться не может, видя своего сына таким счастливым и гордым. Он до тех пор повторял всем своим знакомым, всем своим родственникам, что мать всегда плакала исключительно от счастья, что в конце концов и сам в это поверил.
Нет, эта грустная женщина в окне двадцатого этажа не его мать, потому что она не плакала, а спокойно мыла окно.
«Бедная женщина, — подумал, пролетая мимо нее, Петерис Птиц. — Она выглядит такой несчастной. Ей никогда не выпадет счастье плакать только от того, что ты счастлив!»
