Читаем Птичья песнь онлайн бесплатно
© Wilmar H. Shiras — «Bird-Song», 1973
— Твой новый питомец покажется тебе очень забавным, — сказала миссис Токкин одобрительно. — Одно время я разводила канареек.
— Тогда может вы расскажите мне всё о том, как заботиться о Дикки, — попросила я. — Подождите, пока я поставлю чайник, ладно?
Когда я вернулась с чайным подносом, миссис Токкин насвистывала — я чуть было не сказала выводила трели и чирикала — Дикки и, склонив голову набок, внимательно прислушивалась. Затем он словно в ответ разразился песней.
— Я верю, — сказала я со смехом, — что вы можете говорить на языке птиц. Что вы сказали Дикки?
Миссис Токкин объяснила:
— Я научился высвистывать кое-что в подражание.
— Интересно, а у птиц есть свой язык? — спросила я, когда чайник вскипел и чай был разлит по чашкам.
— Не в том смысле, в каком мы понимаем этот термин, — сказала миссис Токкин. — Ты же знаешь, они по-своему умны.
— У вас когда-нибудь были какие-нибудь приключения, связанные с птицами? — с надеждой спросила я.
— Нет, — ответила миссис Токкин. — Не думаю, что когда-либо такое было. Спасибо, моя дорогая, — сказала она, принимая кусочек пирога, откусила разок-другой, а потом добавила: — Правда, однажды, Профессор превратился в птицу.
Это было (сказала миссис Токкин) в то время, когда я разводила канареек. Профессор некоторое время отсутствовал, а когда вернулся, то обнаружил, что в городе свирепствует ужасная эпидемия гриппа, и многие люди к тому же заболели воспалением лёгких или плевритом. Я была в их числе, и действительно была очень больна. Пол принёс нашего лучшего певца, Тёмного Ричарда, надеясь, что эта птица поднимет мне настроение, и действительно, я посчитала его хорошей компанией. Он пел и пел, а я кашляла и кашляла. Вскоре я заметила, что у него появилась новая песня, в которой он громко повторял одну и ту же ноту, по большей части, а затем добавлял небольшую изящную мелодию и снова и снова повторял громкую ноту. Мне стало интересно, что он поёт. Я размышляла об этом, когда вошёл Профессор.
Он пришёл в ужас, увидев, что я так сильно больна, и пообещал принести мне какое-нибудь лекарство.
— Не уходите, — умоляла я его. — Присядьте и послушайте Тёмного Ричарда. Как вы думаете, что это такое он может петь?
— Что вы имеете в виду? — спросил Профессор. — Я думал, у канареек свои песни.
И я объяснила, что Тёмный Ричард пел всё, что слышал. Он пел обычные песни канареек, посвистывая, напевая трели или чирикая, как ему заблагорассудится, но он также перепевал газонокосилки, пишущие машинки, крики и игры детей, автомобили, взбирающиеся на холм и переключающие передачи, и множество других вещей.
— Вы хотите сказать, что он подражает им, как попугай?
— Нет, — сказала я. — Он слышит их и поёт. Иногда это довольно сложно понять. Мэдж Бранн, живущая за городом, была в ярости из-за того, что её сосед развёл индеек. Все её породистые роллеры[1] начали петь по-индюшечьи, и это испортило их песни для конкурса. Но вы бы ни за что не приняли их песни за вопли индеек. Вот, слушайте!
Профессор ничего не мог понять, хотя и слушал внимательно.
А потом я начала кашлять. Тёмный Ричард запел ещё громче. Я закашлялась, перевела дыхание, снова закашлялась. Ричард продолжал петь. И вдруг я начала смеяться, и кашляла, и смеялась, и задыхалась, пока Профессор, несколько встревоженный увиденным, не сказал: «Я схожу за лекарством», — и направился к двери.
— Подождите… о, подождите, — выдохнула я. — Послушайте Ричарда! Он перепевает мой кашель!
Профессор стал слушать, широко раскрыв глаза и рот.
— Да, так и есть! — сказал он. — Эта изящная нота — когда у вас перехватывает дыхание!
Он вернулся и сел, вытирая лоб.
— Вы хотите сказать, — спросил он, — что канарейка думает, что ваш голос звучит так? И это самое близкое, что она может изобразить?
Я покачала головой.
— Откуда мне знать, что думает канарейка? — спросила я. — Он воспринимает всё, что слышит, даже самые отвратительные звуки, и каким-то образом превращает их в музыку. Именно это делает его таким занятным. Ричард — исключительно прекрасный певец.
— Это портит его песни?
— Он уже давно не годится для конкурса. Но я согласна, чтобы он пел что угодно, — сказал я. — Всё, что он поёт, прекрасно. Особенно когда слышишь, что он может сделать из какого-нибудь ужасного шума, вроде работы парового заклепочника или сильного кашля!
Тут я снова расхохоталась, отчего закашлялась так сильно, что Профессор вновь встал и решительно направился к двери, чтобы вернуться через несколько минут с бутылочкой с лекарством в руке. Но это лекарство, как говаривал Киплинг, совсем другая история.
К вечеру я почувствовала себя намного лучше, хотя всё ещё была слаба, как и предупреждал меня Профессор.
— Вы должны полежать в постели несколько дней и отдохнуть, — настаивал он.
Затем он посмотрел на птицу.
— Запомнит ли он эту песню и продолжит ли её петь? — спросил он.
— Наверное, нет, — ответила я. — Он поёт разные песни, как только что-то услышит, и какое-то время после. Когда в прошлом году болела моя малышка, её ничто не могло успокоить, кроме любимой песенки, и я пела её по часу. Я пела, насвистывала и мурлыкала под нос «Мерцай, мерцай, звёздочка» снова и снова. Однажды Тёмный Ричард начал петь её и, конечно же, продемонстрировал мне, как это нужно делать! Вы никогда не слышали ничего подобного! Мелодия с вариациями, от которой лучшие музыканты мира перегрызли бы друг другу глотки, отчаявшись когда-либо сравниться с ней.
— Хм, — сказал Профессор. — И после этого он не смог бы сделать так снова?
— Полагаю, он сделает так, если я буду петь одну и ту же песню неделю без остановки, — сказала я. — Вот только почему-то мне не хочется пробовать. Мне так надоела «Мерцай, мерцай…», что я ни разу не пела её с тех пор, как поправилась малышка.
Профессор некоторое время смотрел на клетку, а затем сменил тему. Он сказал, что жалеет, что он был в отъезде, так как ему следовало дать мне лекарство несколько дней назад.
Два дня спустя он пришёл снова.
— Я решил, — заявил он, — стать птицей.
Пол был немного удивлён этим и спросил Профессора, что он имеет в виду.
— Я стану птицей, — сказал Профессор немного нетерпеливо. — Мне нужна ваша помощь, а также ваше согласие.
— Мы сделаем всё, что в наших силах, — заверила я его.
— Я хочу воплотиться в птицу, услышать то, что слышит птица, и увидеть, как это превращается в музыку, — объяснил Профессор. — Кто-то должен позаботиться о моём теле, а также присмотреть за моим домом, как это делали вы, пока меня не было. Кто-то должен быть готов дать мне соответствующее лекарство, когда я захочу вернуться в своё собственное тело, чтобы выпустить меня из тела птицы. Кроме того, у вас есть птицы. Я прошу вашего разрешения войти в одну из них. Может это будет Тёмный Ричард? Или кто-то из птиц в клетке снаружи, кто-то должен поймать меня и отделить от них, чтобы дать мне лекарство, которое изменит меня обратно. Ну как?
Пол зажёг сигарету и некоторое время задумчиво курил, пока мы с Профессором обсуждали преимущества и недостатки предложенного им плана. Честно говоря, я не хотела, чтобы он экспериментировал с Тёмным Ричардом, или, лучше сказать, в нём, хотя мне и не хотелось этого говорить Профессору.
Затем Пол прочистил горло.
— На вашем месте я бы вообще не стал воплощаться в канарейку, — сказал он.
— Я уже принял решение, — сказал профессор. — Я нисколько не боюсь за себя. Если вы боитесь за одну из ваших хороших птиц, я займу певчую похуже, из тех, что вы собирались продать. Вы же не откажете старому другу в этой маленькой услуге?
— Подождите минутку, — сказал Пол. — Вы меня неправильно поняли. Я не думал о том, что может случиться с канарейкой. Я считаю, что вы можете занять любую.
— Я хочу сказать, что это действительно так, — заявила я, помня, что Профессор был мне гораздо дороже, чем любая птица. — Это действительно должен быть лучший певец.
— На вашем месте, Профессор, — продолжал Пол, — я бы не стал воплощаться в канареек. Ричард не так уж плох, по сравнению с другими канарейками. Он самая умная канарейка, которую мы когда-либо видели или о которой слышали. Но вам лучше стать пересмешником.
— Пересмешником? — удивился Профессор. — Это отличная идея. У вас есть пересмешник?
— Есть один снаружи, уличный, — сказал Пол.
Это было, моя дорогая, когда мы жили в Лонг-Бич.
— Пересмешники не боятся ни людей, ни зверей. Они могут летать по всем окрестностям, и вы сможете слышать всё, что вам заблагорассудится. Вы также сможете наслаждаться свободой полёта.
— Какая замечательная идея! — воскликнула я. — Станьте тем пересмешником, что научил Ричарда петь.
— Расскажите мне о нём, — сказал Профессор, и его блестящие глаза взглянули на нас настороженно.
— Когда у нас только появились птицы, — начала я, — мы завели всего одну пару. Этот пересмешник появлялся каждый день, садился на телефонный столб, прислушивался и пел. Он выучил песню Голди и пел её так же хорошо, как Голди, даже в два раза громче, пока не закончилась весна. У Голди и его подруги родилось трое птенцов, и как только один из них — Тёмный Ричард — стал достаточно взрослым, чтобы обучаться пению, у Голди началась линька, и он не смог пропеть ни одной ноты. Но пересмешник вернулся в августе, уселся на низкий столбик забора на заднем дворе и решил расплатиться за уроки, полученные весной. Он пропевал несколько нот и ждал, пока птенец повторит их, а затем пел снова, чтобы поправить его, а затем ещё несколько раз. Самцы птиц всегда обучают своих собственных птенцов, но я никогда не слышала, чтобы кто-то учил чужих птенцов другого вида, подобным образом. Он давал ежедневные уроки, как и любой другой отец.
— А в конце он выступал с настоящим концертным номером, чтобы показать своему ученику, к чему нужно стремиться, — добавил Пол. — Это было великолепно! Он продолжал в том же духе каждый день в течение всего августа. У этой птицы был свой характер. В период гнездования он и его подруга не выпускали из дома наших кошек.
— На самом деле?
— На самом деле, определённо, — уточнил Пол. — Они набрасывались на кошек и клевали их до тех пор, пока те не стали бояться выходить за дверь. Вы бы видели, как наш большой старый Том, гроза всей округи, пытался спрятаться, пока они вдвоём били его крыльями, а потом улетали, каркая, как вороны, как будто смеялись над ним.
— Никогда не забуду тот день, — сказала я, — когда бедный Том спал на ограде сбоку от дома, и никому не мешал, а один из этих пересмешников слетел вниз и отхватил большой клок шерсти у него со спины, прямо у основания хвоста. Том так крепко спал, что, очнувшись, не сразу вспомнил, где находится, вскочил и обернулся, чтобы схватить того, кто его цапнул, но тут же свалился с забора и с глухим стуком грохнулся на землю. Пересмешник улетел, веселясь от всей души, а бедный Том, прихрамывая, вошёл в дом и не выходил оттуда целую неделю.
— Ну и ну! — восхитился Профессор. — Я вижу, что такая птица стала бы прекрасным объектом для воплощения. Если вы будете так добры и покажете мне её, я на некоторое время займу её тело. Вероятно, недели будет достаточно; возможно, и дольше, если я сочту это целесообразным. Где найти эту птицу? Можно ли быть уверенным, что она будет в определённом месте в определённое время?
— Она прилетает поклевать крошки, которые мы оставляем в кормушке у поилки для птиц, — заверили мы его.
— Это та же самая птица, точно, — добавил Пол. — Я слышал, они привязываются к определённой территории.
— Я изучу его привычки и дам вам знать, прежде чем решусь на воплощение, — сказал Профессор. — Я должен буду его видеть, когда буду готов к перемещению. Я буду в своём доме, у окна. Когда я покину своё тело, оно упадёт и, вероятно, будет лежать в таком положении, что через неделю мне будет очень трудно приходить в себя. Вы могли бы положить его на мою кровать или, по крайней мере, уложить ровно и, может быть, укрыть на случай прохладных ночей?
Мы сказали, что с удовольствием займёмся этим.
— А антидот — лекарство для моего возврата — вы можете смешать с хлебом и молоком, когда придёт время мне его принимать, — продолжил Профессор. — Я дам вам столько, чтобы хватило на несколько приёмов, так что, если я не съем первую порцию, что вы приготовите, вы сможете выдавать мне ещё по одной ежедневно, пока я её не съем. Возможно, нам будет трудно общаться. У вас есть какие-нибудь предложения?
— Вы могли бы спеть какую-нибудь подходящую песню, — сказал Пол, — скажем, «Маленький коричневый кувшинчик», когда захотите попить.
Это обсуждение, в итоге, привело ко всё более глупым предложениям и обилию смеха, пока Профессор не довёл дело до кульминации, выразив надежду, что мы не услышим, как он пытается исполнить «Я не могу петь старые песни».
Профессор дал мне лекарство, тщательно проинструктировав о дозировке, и мы договорились, что он постучит в оконное стекло, если захочет вернуться раньше, до конца недели. Если он не подаст этого сигнала, я должна буду начать подсыпать лекарство в кормушку по истечении недели, а затем делать так каждый последующий день.
— Что, если дикие птицы проглотят его? — поинтересовалась я.
— Это не должно причинить им вреда. Вообще ничего не произойдёт, поскольку, скорее всего, в них не обитают человеческие души, ожидающие освобождения.
Возможности, открывавшиеся в связи с этим замечанием, были потрясающими, и мы с Полом несколько месяцев после этого обыгрывали их в своём воображении, но, моя дорогая, это очень скучная история, основанная на фактах, и, чтобы не разочаровывать тебя, я должна сразу сказать, что ничего даже отдалённо похожего на это не произошло.
В положенное время, на закате, пересмешник нанёс свой обычный визит к кормушке, а затем полетел к облюбованному им кусту, где запел свою песню. Песня была прервана на середине ужасным криком, и мы увидели, как он резко дёрнулся, словно собираясь упасть. Потом бешено замахал крыльями, восстановил равновесие, пару раз каркнул и затих.
— Звучит так, как будто всё получилось, — заметил Пол, и мы пошли в соседнюю комнату и положили тело Профессора на кровать, сняв с него обувь и накрыв одеялом.
На следующее утро, когда мы выглянули из окна нашей спальни, птица сидела в кормушке, клевала вчерашние крошки и издавала недовольные звуки.
— Не думаю, что Профессору нравится завтрак, — прокомментировал Пол.
— Бедняжка, — сказала я и пошла за садовыми вилами.
Заметив моё приближение, Профессор поскакал ко мне, и я продемонстрировала ему блюдце с двумя симпатичными червячками. Он оказался на краю блюдца раньше, чем я успела его поставить.
— Вот! — сказала я.
Он так сильно клюнул меня в тыльную сторону ладони, что я вскрикнула от боли.
Стоявший у кухонного окна Пол зашёлся в приступе смеха, что было мне крайне неприятно, потому что моя рука кровоточила. Я промыла рану, и Профессор начал громко петь, но что означала его песня — извинение, упрёк или просьбу о замене еды, — я не могла понять.
— Чем ты кормишь канареек? — спросил Пол, когда я вошла. — Попробуй дать ему немного.
