Читаем Проводы онлайн бесплатно
Роман Сенчин
Проводы
Рассказ
https://nm1925.ru/articles/2023/07-2023/provody
Она старалась убедить себя, что муж отправляется на вахту.
Без малого десять лет — годы, которые могли бы стать их лучшими, — они прожили почти порознь. Он по два месяца на Севере, а она здесь. Приезжал на неполный месяц, который пролетал так быстро…
За эти десять лет родились сын и дочка, была отремонтирована изба, проведен газ, куплена машина. И кое-какие деньги удалось скопить.
Прошлой весной муж не возобновил контракт. Устал мотаться, да и здоровья, чтоб лазать на высоте двадцати метров, проводя электричество на буровых, порой в мороз и ветер, стало не хватать. И из электромонтажников в Ванкоре он переучился в механики автосервиса «Кузовок» здесь, в родном городке.
Владел «Кузовком» одноклассник мужа Виктор, он помог.
Но, наверно, и не столько из-за здоровья бросил вахтовать. Незадолго до ухода рассказал о своем бывшем бригадире. Тот был старше и ездил на Север с девяностых. И вот когда решил, что хватит, осел в своем доме, оказалось, что он там лишний, даже мешающий. Жена давно привыкла жить без него, взрослые дети тоже. Конечно, не гнали, но… Не считали они его членом семьи, выпал из нее. Или, может, внушил себе, что не считали — все эти годы каждый его приезд, недели дома были праздниками, а теперь он видел сплошные будни. И считал, что он лишний.
Скорее всего, муж тоже боялся такого. Не возобновил контракт, и она его понимала. Да, надо по-настоящему свыкаться друг с другом, детей приучить, что отец рядом, с ними. Сначала, когда возвращался, по два-три дня плакали — то ли отвыкали и боялись этого чужого человека в их доме, то ли сердились, что так надолго их покидал. А когда подросли, стала замечать, ждали его возвращения не просто так, а зная, что папка будет им покупать много сладкого, водить в кафешки, возить в соседний, большой город в кино, в парк, в торговый центр с игровыми автоматами, разными аттракционами. Не нужно, чтоб они воспринимали его как Деда Мороза.
И вот почти полтора года вместе. Она наблюдала, как муж меняется. Сначала был счастлив, что не надо ехать в холод или в жару, какая, рассказывал, бывает только в болотистой тундре — духота, от которой преешь и гниешь даже в легкой одежде, и тут же гнус, жужжащий, пищащий, ноющий, такой плотный, что закрывает собой солнечный свет…
Потом, заметила, начал тосковать, тяготиться жизнью на одном месте, в одной и той же обстановке. Чаще встречался с теми, кто продолжал вахтовать, с меньшей охотой занимался хозяйством — огородиком, свиньями, кроликами, разводить которых собирался все прошлые годы. Вроде бы даже к детям охладел.
Но этим летом, казалось, наконец-то пересохла в нем та нить, что связывала с прошлой работой, прошлым укладом жизни, ее распорядком, а вернее — циклами. С месяцем отдыха здесь и двумя месяцами вахты. Пересохла, и он освободился.
И вот позавчера пришел с работы, покормил кроликов, вынес свинье, умылся, дождался, пока она поставит на стол горячее, дети усядутся и сама она тоже, и сказал, глядя в тарелку: приходили прямо в «Кузовок», он подписал бумаги — в четверг к двенадцати с вещами.
— Куда, пап? — с любопытством спросил сын. — За нефтью?
— Не совсем.
Она не зарыдала, не стала причитать и отговаривать, но в горле сжалось, и еда не лезла туда, не глоталось. И лицо, наверное, изменилось, потому что муж, взглянув на нее, добавил, оправдываясь:
— Ну как иначе. — Не вопрос это был, а утверждение: иначе никак.
И сын, видно, поняв, куда едет папа, не донимал больше расспросами, но есть перестал — так, ковырял вилкой. А дочка ела с аппетитом — маленькая еще, чтоб понимать. И хорошо. И она тоже захотела стать маленькой.
Да, не зарыдала — внутренне, где-то в глубине души или сознания (кто знает, где в нас это самое важное) была готова к тому, что такое произойдет. Что муж однажды придет и скажет… По всем условиям он подходит. Но ведь двое детей…
«Государство пообещало не бросить», — наставительно ответило внутри. — Выплаты, льготы…
После ужина стала мыть посуду. Как всегда, как все эти годы каждый день по три раза. А тарелки не слушались, не держались в руках, вилки падали, ноги дрожали.
— Сынок, — позвала, — помоги.
Он не сморщился, как бывало, не сказал «потом». Молча и послушно подошел, сменил у раковины. Она сделала несколько трудных шагов, вошла в большую комнату.
Муж сидел в единственном в их доме кресле и смотрел телевизор. Как обычно по вечерам.
Она понимала, что наломался за день, устал, и надо ведь узнавать, что там в мире происходит. Он пытался включать в «Кузовке» радио, а остальные предпочитали музыку, простенькие песни, под которые легче работать. Ну вот дома, вечером, включал телевизор, устроившись поудобнее. И все равно ее это часто раздражало, обижало — словно бы отстранялся от нее, детей. А сейчас так хотелось, захотелось, чтобы сидел и сидел здесь, был и был…
Подошла, положила ему руки на плечи. Он, не оборачиваясь, положил свои руки на ее. Из телевизора говорили:
— Эпоха ядерного шантажа должна закончиться. Идея о том, что некая страна может сражаться и победить в ядерной войне — безумна. Любое использование ядерного оружия спровоцирует гуманитарный армагеддон…
— Нужно что-то собирать, — сказала она. — Носки теплые, еще что…
— Давай завтра. На работу не выходить, Витя в курсе.
— Уже?
— С этим быстро теперь решается…
Стояла позади мужа и искала, что еще сказать, как себя вести. Как ведут себя в такие часы?.. Вспомнилась бабушка. Какого она была года рождения?.. Тридцать шестого, да. Значит, когда прадедушка уходил, ей было пять или шесть. Наверное, помнила, как его провожали, что делала, говорила мама. Почему она никогда не спрашивала об этом бабушку? Почему? Думала, что не пригодится? А вот… Да ничего она не думала, просто неинтересно было — есть бабушка и есть, угощает конфетами, пирожками с ревенем, по голове гладит, добрые слова говорит. А надо было спрашивать о прошлом, о ее детстве, о том, когда она была молодой. О чем можно было тогда говорить, о чем нет, как ее мама их растила одна…
Убрала руки, встряхнулась. Муж оглянулся, на лице испуг:
— Что?
— Ничего, ничего… — и хотела добавить: «Все нормально». Усмехнулась: «Что уж тут нормального…» Сказала вслух: — Надо сообщить моим. Сестрам будешь звонить?
Одна сестра мужа жила в крайцентре, другая в Новосибирске.
— Не, не надо.
— Ну моим-то скажем? — Она обрадовалась, что можно поспорить; молчать было невыносимо.
— Твоим — да… Посидим завтра. Может, Витю позову, ребят.
— Позови, конечно! — Радость все росла — появились заботы: надо думать, что приготовить, прибраться…
— Не каждый день такое, — добавил муж, и ее вымученная радость мгновенно утонула в горьком комке в горле. И она с трудом выдавила:
— Да уж… не каждый.
Стала злиться на мужа. Глупо, не по делу. За то, что когда-то пошел служить, что, отслужив, заключил контракт на два года, что в восьмом году оказался в части, которую подняли по тревоге и отправили в Южную Осетию.
Не доехали, та война быстро кончилась, но где-то ведь осталось, что вот такой-то участвовал в боевых действиях, хотя на самом деле не участвовал, и вот теперь его в числе первых…
Стыдила, успокаивала себя: нечего на это злиться, к тому же ты в него такого и влюбилась — в берцах и камуфляжных штанах не из магазина «Охотник-рыболов», а настоящих. Высокий, жилистый, как бывают жилистыми стволы лиственя — не ровные и гладкие, а словно перекрученные. Такие стволы ничем не возьмешь. Теперь, чувствовала, возьмешь. На самый крепкий материал найдется еще более крепкий. Продырявит, разрежет, нашинкует…
«Не надо, не надо».
Пошла на кухню, проверила, все ли помыл сын, убрала кастрюлю с гречкой и сковородку с остатками куриных сердец в холодильник. Посмотрела на часы — почти восемь. Детей рано укладывать, а чем себя занять, не знала. Обычно дела сами находились, но не сегодня.
Пойти бы в огород — остались там уже убитые заморозками, но не отвязанные от колышков помидоры, засохшие плети огурцов, да и много чего еще, — только темно уже. Скоро дни станут совсем короткими, а вечера бесконечными. Тем более без мужа, вернее, с постоянной мыслью: как он там…
Муж продолжал смотреть телевизор. В телевизоре спорили… Да и, кажется, не смотрел — спина прямая, напряженная, лицо опущено — просто ждал, когда придет время ложиться. Или вскочить, если она позовет.
Не надо звать, дергать… Взяла с комода мобильник, вернулась на кухню и позвонила маме. Сказала: так и так, послезавтра в двенадцать с вещами… Мама заахала, зачем-то позвала отца, стала, захлебываясь, пересказывать ему.
— Завтра приходи пораньше, приготовим чего, — перебила, — надо посидеть, проводить.
— Конечно, доча, конечно! О-хо-хо!..
Может, и хорошо, подумалось, что родители мужа не дожили. Как бы они сейчас… Не надо, не надо!..
Потом сестре своей позвонила, тоже сказала, тоже позвала помочь с готовкой.
— О, мой с рыбалки только, — обрадовалась та, — сейчас харюзков засолю. За ночь успеют мал-мал.
— Спасибо.
Да нет, не обрадовалась сестра, не то слово. Но так бывает, когда что-то вовремя — хоть к свадьбе, хоть к дню рождения, хоть к поминкам… Типун мне на язык…
Наконец десятый час.
— Так, давайте умываться, зубы чистить, — направилась в комнату детей, — завтра у нас дел много.
— А я в школу пойду? — спросил сын.
— А я в садик? — подхватила дочка.
— Все идут. Но заберем пораньше. А после… — Она коротко кашлянула, проглатывая горечь, — послезавтра не пойдете.
Дети не закричали «ура!» Вообще они странно, непривычно вели себя этим вечером. После ужина как-то незаметно ушли. Да, сын помыл посуду и потом тихо исчез. Оказывается, смотрели длинный мультик «Три богатыря»; может, и не одну серию. Обычно раз, другой начинали спорить, дочка бежала к родителям за защитой, сын объяснял, из-за чего сыр-бор, а в этот раз почти три часа тишина была.
— А папа почитает? — спросила дочка, укладываясь.
Не «почитай», а «папа почитает». Позвала мужа. Он пришел.
— Что тебе почитать, солнышко?
— И мне почитай. — Голос шлепающего из умывалки сына.
— Что? Выбирайте.
— «Тараканищу», — сказал сын, и дочка согласилась.
Странно, конечно, восьмилетнему мальчику и четырехлетней девочке читать Чуковского, но если хотят… Они оба не любили прозу, а из стихов с раннего детства просили Чуковского или Маршака. Часто декламировали хором и наизусть.
Муж взял истрепанную большую книгу, уселся на детский стульчик. Слева кровать сына, справа — дочки…
— «Ехали медведи на велосипеде…»
Она вышла из комнаты. Остановилась посреди кухни. Огляделась, ища, что бы поделать. Чистота и порядок…
Тарелки, чашки в буфете. Большом, старинном, с резьбой, со множеством ящичков, фасетными стеклами. У многих в их городке она видела такие буфеты. Подобные. Были когда-то мастера, которые их делали. На века.
Раковина и плита вмонтированы в столешницы, снизу шкафчики для посуды, разной утвари. И на стенах тоже шкафы. Над плитой — вытяжка… Этот гарнитур купили несколько лет назад, почти сорок тысяч отдали.
Три богатыря, тараканище… Неужели сын догадался, куда едет папа. И сестре сказал. И вот они весь вечер смотрели, как богатыри сражаются с нечистью, теперь слушают, как смелый и хороший победил злого и плохого.
Осторожно, сбоку, чтоб не увидели, подошла к дверному проему в детскую.
— «А он между ними похаживает, золоченое брюхо поглаживает», — страшным голосом читал муж. — «Принесите-ка мне, звери, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю!»
И снова забурлили рыдания.
«Ну что, от чего?..»
Скорее отошла. Убеждала себя, что всё будет нормально, тут же спрашивала себя: «Что тут нормального? Что может быть нормально?» Все последние месяцы, да и до того несколько лет, она почти не включала телевизор, не хотела знать, что там происходит за пределами их городка, много раз просила мужа: «Да не смотри ты их, свихнешься». И он чаще всего переключал с политической передачи на развлекательную, куда-нибудь на ТНТ, СТС, где тоже было про политику, но иначе — со смехом.
Да, она старательно пряталась и прятала свою семью от бурь, что метались по земле, и одна все-таки нашла их и вот-вот разметает, разрушит…
— «Только вдруг из-за кусточка, — муж стал читать громче, торжественней, — из-за синего лесочка, из далеких из полей прилетает Воробей…»
О, скоро закончится. Скоро он выйдет. Хорошо. Хорошо. Прижаться, и чтобы он обнял тяжелыми руками. И станет — она была сейчас уверена — спокойно. Хоть на какое-то время станет спокойно…
Лежали рядом на большой, просторной кровати. Просто лежали рядом. Нет, не просто, а держась за руки. В первые месяцы они постоянно держались за руки, гуляя по улицам, перебирали пальцы друг друга, поглаживали, потом как-то перестали. Почему перестали? Свыклись? Изучили? А ведь это так приятно — держаться за руки.
Муж не лез к ней с ласками, не требовал их. Она была ему молчаливо благодарна — не надо сейчас. Вот так лежать рядом, смотреть вверх, на бегающие по потолку отсветы огней проезжающих машин.
Они редко проезжают ночью по их Кравченко, иногда какой-нибудь грузовик или легковушка с прогоревшим глушителем будят, но сейчас звук моторов не раздражает. Хочется слушать их, разные, как голоса людей, и сердце выстукивает: «Мы не одни, мы не одни».
Поправила одеяло. «Надо будет, как уедет, маленькое достать». Она так мучилась, меняя постельное белье, с этим двуспальным — тяжелое, пододеяльник всё время не так надевается, углы не совпадают… «О чем я думаю? Господи, о чем я думаю?!» И сжала руку мужа так, что он во сне застонал.
А назавтра были готовка, уборка, ожиданье гостей…
Муж с утра покормил животину, отвел сына в школу, дочку в садик, а потом отправился по магазинам. Все точно так же, как перед отъездом на вахту. И она старалась убедить себя: он летит на Север, через два месяца вернется усталый, но довольный, с деньгами. Тем более и купил сегодня почти все то же, что брал туда, в Ванкор…
Пришли ее родители, сестра принесла несколько светлых свежесоленых хариусов. Помогали накрывать на стол. Суетились, спорили, давали друг другу советы.
— Да не надо в рыжики сметану. Каждый сам пусть как хочет.
— Ну как — сам? Рыжик должен напитаться.
— А если кто не любит со сметаной?
— Да сделайте вы две тарелки. Такую и такую. И хариуса лучше без лука — вкус отобьет.
— Ты в помидоры-то рассола долей, а то сморщатся, пока то да сё. Пусть в рассоле стоят.
— Ох, не усолели еще.
— Ну дак, сентябрь…
Муж и отец не принимали в этом участия, собирали в соседней комнате рюкзак. Часто выходили покурить. Муж, правда, не курил, но выходил, за компанию. Или еще зачем-то… Может, чтоб не оставаться возле рюкзака одному…
Потом привел из школы сына и из садика дочку. Потом пришел муж сестры, отпросившись с работы пораньше, а вскоре, около пяти часов, ребята из «Кузовка». Больше никого приглашать не стали. И так набралось девять человек, не считая детей.
Уселись на просторной кухне за длинным, из двух кедровых плах, столом. Собрал его, по семейному преданию, мужнин прадед. И сколько праздников за ним отмечали, сколько поминок…
Была водка, было вино, но никто на питье не налегал. Не то застолье. Не праздник и не поминки, а то, чего еще не бывало в их жизни.
