Читаем Проводник в бездну: Повесть онлайн бесплатно

Гриша прикипел к книге, дочитывая рассказ «Пилипко». Мать сидела на низенькой скамейке у лежанки и латала старый мешок. Бабушка возилась с мотовилом. Вокруг царила тишина. А где-то там клокотала, бурлила война. Таранивка давненько уже проводила мужчин на фронт и присмирела, насторожилась.

Ждала.

Всякое люди судачили о войне. Одни посмеивались над придурковатым Гитлером, пророчили: неделя-две — и Гитлеру капут. А были и такие, что поговаривали: силен немец, и танков у него видимо-невидимо, и самолетов тучи, и винтовки будто бы лучше наших, поэтому тяжело будет нам его одолеть.

А иные с безнадежностью махали руками: дескать, задушит нас гитлеряка и пискнуть, не даст.

Между тем кровавые баталии подходили к Днепру. И Гришин отец был в тех боях. Единственное письмо прислал, замызганный треугольничек, слова разбежались по листку из ученической тетради в линейку. Писал отец, что война не такой ему представлялась. Шапками врагов не закидаешь, шапкой танк не остановишь. А в самом низу листка: «Милые мои, родные, дорогие! Будьте мужественными. Ваш отец — солдат».

Бабушка, как только Гриша прочитал отцовское письмо, сокрушенно покачала головой, не прекращая движения мотовила:

— Фюлера, значься, шапками не закидаешь? Вот так-то оно…

Так и жили, прислушиваясь ко всяким тревожным слухам, ожидая писем с фронта. Почтальонша приносила выписанную еще отцом районную газету. Мать кивала Грише:

— А ну вычитай, сын, что оно да как там?

И Гриша «вычитывал». Если речь шла о тяжелых боях на белоцерковском направлении, бабушка вздыхала:

— Да, Белая Церковь совсем недалеко от Киева! Вон куда забрался, антихрист. Скоро о нашем направлении заговорят.

Газета выпадала из Гришиных рук.

— Как же это так?

А мотовило все крутилось, Гришина мать испуганно смотрела на, казалось бы, равнодушную ко всему свекровь, а сама с тревогой и отчаянием спрашивала словами сына:

— Как же это так?

…Гриша дочитал «Пилипка», лег навзничь. И видел, перед собой смелого мальчишку, героя рассказа любимого писателя Андрея Головко.

«У него глаза, как васильки в жите…» Во ржи, значит. Ишь какие красивые!

А у Гриши серые, не похожие на глаза Пилипка. И про жито красиво написано.

Гриша любит жито. И все полещуки его почитают, потому что жито, как говорила бабушка, — это жизнь. У них, в Таранивке, каждым летом праздник такой бывает — обжинки. Девушки надевают венки из васильков и колосьев, поют красивые обжинковые песни:

Любил Гриша эти песни щедрого лета, когда с поля до последнего колосочка убран хлеб. И они, школяры, были не гостями на том празднике. Ведь, собирая колоски, еще и соревновались класс с классом, отряд с отрядом — кто больше соберет. Отчаянно соревновались!

Девушки пели обжинковые песни, а Гришины друзья тем временем наслаждались душистым ржаным свежим хлебом.

Надевали венки на председателя колхоза и на бригадиров, на звеньевых и ударников. Допоздна за праздничными столами засиживались таранивцы, прославляя свой труд, свои руки рабочие, которые всегда пахли хлебом. И мамины, бабушкины, отцовские руки пахли тем же зрелым степным богатством.

А больше всего любил Гриша ходить с отцом по лугам и полям, по лесам. Помнит — весной взял его отец в лес. Вокруг зеленое царство — цветет черемуха, дурманя ароматом голову.

— Ну что ты, Гриша, видишь? — улыбается отец.

— Как что? Лес, весну, вон черемуха зацвела…

— Нет, — мотнул головой отец. — Мало ты видишь. Присмотрись — земля глаза открывает.

Скажет такое отец… Как это земля может глаза открывать? Разве есть у нее глаза?.. Но слова отца не забылись, засели в Гришиной голове. Даже как-то приснилось: земля, похожая на огромную тыкву, открывает глаза, будто сине-черные сливы…

Он внимательно присматривался к буйной зелени, которая лезла через заборы, кудрявилась в канавах, расползалась пышной ботвой по огороду, колючими тыквенными плетями, лопухами на меже. И ему казалось, что это земля смотрела на него своими желтыми — тыквенными, белыми — картофельными, розовыми — чертополоха цветами…

А еще любил Гриша сенокос. Ранним утром, когда лежала щедрая роса, косари садились на телеги и тарабанили на сенокос. Ездили гурьбой, так как сенокос артельный. Сенокос-то артельный, а вот завтраки косарям носили тогда их жены. Только позже кухня и общие обеды появились. А в первые артельные годы каждый косарь высматривал свою. Когда ехали на сенокос, держали острые косы в руках, как знамена, — торжественно, гордо. Косы поблескивали, сияли на утреннем солнце, если уже успевало оно взойти.

По дороге на сенокос песни пели. А эхо далеко разносило те песни.

— Косари поют, — ласково говорили в Таранивке.

Бывало, иная молодайка и работу оставит на минутку, замрет на подворье, очарованная песней, шепнет улыбающимися губами:

— Косари поехали.

Еще и вздохнет мечтательно.

Косарь! Почетное это звание в селе. Мать хвалится своим пареньком:

— Скоро мой косарем буде!

Отец сдержаннее:

— Как Иван думает? Ничего себе! Уже — косарь.

Как сладко выговаривать отцу эти далеко не будничные слова: «Уже косарь».

Только, пожалуй, крестьянин может прикоснуться сердцем к той музыке сенокоса, когда десятка два косарей займут свои места в покосе, развернут плечи богатырские — и в тихом звоне кос разольется по лугам «шу-шу, шу-шу, шу-шу…»

Но самая радостная минута у косаря, когда замаячит в степи знакомая косынка.

— Иван, твоя уже завтрак несет. А моя, видать, заблудилась…

Ива́нова — разрумяненная, веселоокая — развяжет узелок, и такой вкусный дух разойдется по сенокосу! Довольный косарь споро работает ложкой, а его Марина, подобрав под себя загорелые ноги, сидит на свежескошенной траве и влюбленными глазами смотрит не насмотрится на него. А еще, бывало, расщедрится Марина и поставит рядом с узелком чекушку да граненый стаканчик. Если косарь довольно крякнет, когда горькое зелье разольется по нутру, она разомкнет розовые уста и, счастливо глядя на мужа, скажет:

— На здоровье, косарь…

— Спасибо, Марина. Сегодня проклятый самограй сладок, как мед! Или ты, может, бросила в него какое-нибудь волшебное зелье?..

— Посмотри вокруг — разве это не волшебство? Вы тут как в сказке. И домой возвращаться не хочется.

— Ничего, завтра и вам хватит дел до седьмого пота.

Верно, на следующий день на сенокосе царствуют женщины — ворошат душистые покосы, а потом вместе с мужчинами складывают сено в копны.

Что правда, то правда — нет ничего лучшего на свете, чем пора сенокоса. Недаром же и песня о косарях сложена, да еще какая! Ее пели и в клубе, и на колодах, и в райцентр таранивская самодеятельность ездила с ней на олимпиаду:

Скрипнула по-стариковски калитка. Гриша оторвался от книжки, глянул в окно.

— Кто там? — спросила мать, не поднимая головы. Она сидела на той же маленькой табуретке близ лежанки и продолжала чинить старый мешок.

— Ольга идет! — оживился Гриша.

— Какая Ольга?

— Почтальонша.

— А-а-а…

С тех пор как началась война, слово «почтальон» стало чуть ли не самым желанным и страшным. Ждали в селе почтальона каждый день…

На полу у мотовила завозилась бабушка, прошамкала:

— Я и то узнала — вожатая Гришина, Ольга. Теперь ее почтальоном поставили.

Мать, поглядывая на дверь, нервно комкала в руках мешок, а бабушка даже остановила мотовило.

Долго гремела щеколда двери в сенях.

— Выйди-ка, Гриша, — требовательно кивнула мать. — Чего она там возится так долго?

Не успел парень соскочить с лавки, как дверь, жалобно скрипнув, открылась.

— Здравствуйте, — тихо проговорила Ольга и замерла у порога, не решаясь ступить дальше.

Все настороженно смотрели на девушку и не узнавали ее. Всегда веселая, улыбчивая, сейчас она стояла бледная, с опущенными глазами.

— Проходи, голубонька, проходи, — первой подала голос бабушка. — Чего же ты, как попрошайка, у порога. Иди да посиди на лавке. Небось набегалась? Ног не жалей в дороге, а в хате просим садиться.

Девушка неуверенно ступила шаг, другой, осторожно присела, словно скамья была хрупкой и ломкой.

«Что это с ней?» — удивился Гриша.

Бабушка положила клубок на нары, поднялась.

— Не захворала ли ты, дивчина моя? Будто с креста снята…

Оля отрицательно покачала головой и отвернулась к окну. Это ее молчание встревожило Гришу.

Казалось, целую вечность рылась Оля в почтовой сумке, шелестя бумагами. Наконец нашла, протянула матери.

— Вот… Возьмите…

И так посмотрела, словно сказала: «Но я не виновата в том, что написано».

Мать поднялась с маленькой скамейки, взяла казенную бумажку без конверта. Рука ее мелко дрожала.

Бабушка шагнула босыми ногами по земляному полу, потопала к Марине.

— Ну читай же… Чего ты… Как тот…

Марина Петровна никак не решалась посмотреть в бумажку, дрожавшую в ее руках. Наконец собралась с силами, скользнула взглядом по казенным печатным строчкам, где было два окошка: одно для фамилии — кому посылают письмо, второе — о ком пишут. Стояло две фамилии: ее — Мовчан и его — Мовчан. Как увидела в другом окошке слово «Мовчан», вскрикнула, словно ночная птаха, и сразу увяла, осела на пол. Листок с печатными буквами скользнул к лежанке.

Оля метнулась к посуднику, набрала в медную кварту воды, стала на колени возле Гришиной мамы, упавшей в беспамятстве.

Зубы стучали о медную кварту. Мать тихо застонала, раскрыла глаза, еле слышно проговорила:

— Гриша… Где Гриша?

У мальчугана поползли по спине холодные мурашки.

— Тут я, мама.

Она снова зажмурилась, вздрогнула и, не открывая глаз, шевельнула губами:

— Сиротки вы мои.

Сиротки? Почему сиротки? Может, ему послышалось?

Оля трясла ее за плечи, шептала:

— Не надо, тетенька… Не у вас одних. Вон и соседу нашему… А может, это еще ошибка. Бывает, присылают и по ошибке похоронные…

— Свят, свят, свят, — зашептала бабушка и, держась за лежанку, направилась к нарам, но не дошла — ноги ее подломились.

Гриша слышал — почтальонша уже приносила такие страшные письма в иные хаты. Но разве можно вот так принести и в их дом? Разве можно представить своего молодого отца убитым? Гриша кинулся к бабушке Арине. Она сидела на полу неподвижно, окаменевшая. Не плакала, не голосила. Смотрела застывшим, стеклянным взглядом сквозь стену хаты, за луга и леса, будто видела за синими далями такое, чего другие не могли увидеть.

Марина Петровна при помощи Оли тяжело поднялась, глянула на старуху.

— Мама! — простерла руки к свекрови, испугавшись ее неживого, застывшего взгляда. — Мама, ну скажите же хоть словечко!

Гриша несмело притронулся к бабушкиной руке и повторил:

— Бабушка, ну скажите что-нибудь.

— Отнялись, — выдохнула единственное слово.

— Что отнялись?

Бабушка пошевелила сморщенными губами:

— Ноги отнялись.

Медленно повернула голову к Грише, немощно подняла руку и, будто слепая, нащупала его пшеничные кудри, вяло растрепала их.

Мать, раскинув руки, словно птица крылья, бросилась к сыну, схватила его за худенькие плечи.

— Ой, на кого же ты нас покинул, господарь наш дорогой, кормилец наш золотой! Разве мы не любили тебя и не жалели, разве поздно не ложились и рано не вставали и добра тебе не желали?!. Ой, хозяин ты наш, кормилец ты наш, скажи, за что разгневался, почему отвернул свои очи ясные?..

День и ночь брели по улице бойцы, но не на запад, где гудят самолеты, бабахает артиллерия, стрекочут пулеметы, а почему-то на восток. И не такие на вид красноармейцы, каких привыкли видеть в кино: опрятные, остроумные, мужественные, а в конце фильма летающие на танках… Вот так просто возьмет да и перелетит танк через реку. В кино.

Плелись молча. Измученные, в пропитанных потом гимнастерках, кто в пилотке, кто в фуражке. А иные просто с непокрытой головой месили ногами песок. Отворачивали глаза от людей, которые спрашивали: «Почему идете не туда?»

Грише вспомнилось, как несколько дней назад через село проходила колонна в сторону фронта. Молоденький лейтенант, поскрипывая новой портупеей, еще пахнувшей свежей кожей, когда бойцы поравнялись с их домом, вдруг скомандовал:

— А ну, хлопцы, песню! Чтоб у Гитлера аж в носу закрутило…

И в переднем ряду один, худой, запыленный, хрипловатым голосом растревожил устоявшуюся таранивскую тишину:

Песня была незнакома, слова терзали душу, будоражили сердце, трогали до слез. Бойцы шли мрачные, нахмуренные, но, когда запевала резко отсек последнее слово, колонна дружно подхватила припев:

Бойцы пели отчаянно, во все горло. И было это всего несколько дней назад. А сейчас… трудно поверить…

Говорят, не отступают наши, а выходят из полуокружения, чтобы собраться с силами, потом возвратиться и дать по зубам фашистам…

Но вот и последняя колонна, окутанная облаком пыли, скрылась за поворотом. Пыль еще долго висела над дорогой.

— Где ты запропастился? — набросилась на сына Марина.

А он никуда не исчезал, сидел вот тут, на плетне.

— Где наши гуси?

— А вон они, сбились за плетнем.

— Ой, сыночек мой, ой, соколочек мой! — схватилась мать за голову. — Я, кажется, потерялась. Ничего не вижу, ничего не слышу. Ой, лихо наше. Как море — ни переплыть, ни выпить. Так, видать, у нас с тобой на роду написано…

Мать еще немного постояла у плетня, прислушиваясь к глухим ударам, доносившимся из-за леса.

— Погляди, сынок, за гусями, — сказала она и побрела к хате.

Посмотрел Гриша на свою исхудавшую мать и подумал: такая лихая година, а она еще о гусях помнит. Но только подумал, а сказал будничные слова, какие всегда говорил:

— Хорошо, мама.