Читаем Противоестественность (СИ) онлайн бесплатно

========== Пролог ==========

— Так она заплатила тебе или нет? — похоже, Эскель задал волнующий всех вопрос, потому что Геральт и Ламберт тоже заинтересованно посмотрели на старого Весемира.

— Заплатила, — ответил тот, — не десять тысяч, конечно, но не обидела. На что, думаете, я вас здесь растил?

— Так вот оно, оказывается, что, — с пониманием протянул Эскель, — а сколько заплатила-то?

— Две тысячи.

— За котов? Две тысячи за котов?! Флоренов? — Ламберт подавился своим паршивым вином.

Весемир молча кивнул.

— А почему никто не додумался до этого раньше?

— Это оно когда историю рассказываешь — просто звучит, — вклинился Геральт, — а на деле с людьми хитрым надо быть, холера.

— Не без того, — подтвердил Весемир, — ей, видишь, все сразу в лоб говорили, что это коты. А она не знала, что коты так орать могут. Чувствовала, что её за дуру принимают и гнала всех. Дурак — он чувствует, когда с ним как с дураком.

— Деревенские ведьмаки тоже, — Эскель усмехнулся.

— О, Эскель, повелитель деревенских ведьмаков! — напыщенно провозгласил Ламберт, — поделись же с нами историей!

— Да ну, что про дураков рассказывать, — отмахнулся тот.

— Я не понимаю, зачем с дураками вообще связываться, — пожал плечами Геральт.

— Что, даже после моей истории? — поразился Весемир.

— Твоя правда. Но зачем Эскель собирает деревенских ведьмаков — мне всё равно не понять.

— Он грёбаный коллекционер, — подначил его Ламберт, — кто-то монеты старые собирает, кто-то марки, Эскель — деревенских ведьмаков…

— А по-моему, просто зануда. Пустодомки, корнежряки, ледяные бабы, прочие спутники землепашца…

— Лучше с чародейками забавляться, да единорогов ловить, а, Геральт?

— Завалил бы ты, малой.

— Сейчас вообще ничего не буду рассказывать, — насупился Эскель.

— Зима длинная, брат, зима длинная, — пожал плечами Геральт, — и до корнежряков дойдёт, и до чучела единорога, что греха таить.

— Господи, Геральт, пожалуйста, я не готов ещё раз слышать про единорога, — скривился Ламберт.

— Ладно, мужики, давайте расскажу про кентавра, — примиряюще выставил руки Эскель.

— А твои любимцы-то будут? — поинтересовался Ламберт.

— Ведь-ма-ки! Ведь-ма-ки! — Геральт начал выстукивать ритм пустой бутылкой. Ламберт присоединился.

— Будут, будут, завалите уже, — отмахнулся Эскель, — было это, значит, прошлой весной…

========== Часть 1 ==========

— Хорошо ужо, что дождец-то хоть ливанул, — сетовал Кулик, глава крестьянского семейства, — как если земля пластом сниматься пойдёт, так её ни одна соха не возьмёт.

Они сидели на завалинке, потягивая пустой чай. Больше куликовой жене нечего было им предложить. Кулики боялись, что если пахота в этом году так и не начнётся, то придётся идти вдоль дорог с сумой.

Размокшее пустое поле тянулось за покосившимся плетнём через серую взвесь тумана. Роща вдалеке чернела унылыми ветками, похожими на руки скелетов.

— Вы на что поле-то кровью залили? — спросил ведьмак, — где кровь-то только взяли.

— Дак где, телёнка на это дело прирезали, на исходе зимобора. Хороший был телёнок, по осени на сорок пудов бы потянул.

— Что ж, теперь у вас целое поле чернокорня.

Кулик с досадой крякнул.

— Дак не было б его — не позвали бы тебя. Сказал бы, ехай, мил человек, дале. Ежели б застал тебя вообще. Не было б того корня, пахал бы ужо от зари до зари.

Ведьмак отставил пустую чашку из-под чая и потянулся.

— Надо решать чего-то по плате.

— Дак надыть, надыть, — закивал Кулик, — ты ж сам знаешь, ведьмак, вёсный голод — он самый страшный. Я ещё с осени эту дрянь приметил, да тебе деньгу отложил.

— Сколько?

— Полтину.

— Ууу, полтину, — ведьмак присвистнул, — по осени-то тут и была полтина, а сейчас неделю эту срань пахать — не перепахать.

— Я и не строился в этом году, — повесил голову Кулик, — чёрт знает, что. Смотри, как тебя звать?

— Эскель.

— Имя какое дивное, Эскель. Откудысь такое?

— Говорят, с гор. Откуда-то оттуда.

— Да, значится, Эскель, — крестьянин попробовал произнести диковинное имя снова, прислушиваясь к тому, как оно звучит, — знаю, что сотыху ты за енто дело хочешь. Но сотыхи нет у меня, ежели я тебе сотыху уплачу — так до лета сам без штанов останусь. Единственно что, червонку могу накинуть.

— Три червонки — и то, потому что жалко мне вас дураков без хлеба оставлять.

— Две.

— Весной день упустишь — годом не вернёшь, Кулик. Уплати мне полтину да три червонки — я и за дело сразу возьмусь.

— Оно ты верно сказал, — поморщился крестьянин, — бес с тобой, деваться некуда. Токмо половину я тебе уплачу сейчас, а половину — как кончишь работу.

— Само собой.

Они поднялись с завалинки и пошли в избу, сразу хлынувшую на них жаром натопленной печи. Внутри пахло блинами, капустой и кислым потом. Жена Кулика сидела у печи и штопала носок. Несколько ребятишек играли с мяукающими котятами.

Кулик проводил ведьмака по лестнице в светёлку и достал деньги из большого резного ларя. Он не врал о своём положении — ларь был удручающе пуст. Похоже, зима далась хозяину очень тяжело.

— Найдётся у кого на селе бочка дёгтя? — спросил Эскель.

— А хороший надыть?

— Не. Ежели бочонок коленики или корчаги найдётся — добро будет.

— Будет, — ответил Кулик, — к полю его тебе?

— Да, и ещё пару отрезов дерюги или пакли, чтоб дёгтем её намазать. Туда же отнесёшь.

— Ещё чегой-то надо?

— Пожрать, как обратно приду.

— Ну уж так-то ты меня не обижай, ведьмак, — завозмущался хозяин, — хозяйка и шти вон сготовила, и рыбий пирог к ним будет. Помощников тебе надыть?

— Помогли уже, телёнка зарезали, — фыркнул ведьмак, спускаясь по лесенке, — таких помощников даром не надо.

— Ну, как знаешь.

В хлеву, где рядом с коровой и крестьянской лошадью стоял ведьмачий конь, Эскель взял стальной меч и лопату и заправил в перевязь несколько эликсиров. Чернокорень был распространённой проблемой, но удобренный высокобелковым продуктом, становился особенно многочисленным и неприятным.

Восемьдесят крон — это было сущим грабежом за неделю работы, но Эскель не мог просто развернуться и уехать. Работа на пахоте и посевных всегда была скучной и однообразной, потратившие все деньги на семена и стройку крестьяне платили плохо, но он был уверен, что эта работа будет в любом случае, и в любом случае он будет сыт и обогрет — по меньшей мере до середины лета.

Следующие два дня прошли абсолютно одинаково. Эскель, стоя по колено в расползшейся от дождей земле, сёк и рубил чёрные корни с присосками, выкапывая их из-под земли знаком Аард. Местами земля оказывалась слишком тяжёлой — и приходилось браться за лопату.

Потом узлы, из которых корни распространялись по полю, нужно было обложить паклей, пропитать дёгтем и поджечь. Искать чёрные корни в чёрной земле под дождём было сущим кошмаром, но работа есть работа.

На третий день он сидел у колодца, умывшись студёной водой и чистил меч от налипших на него комьев земли и слизи. Пакость никак не поддавалась.

Что-то больно ударило по затылку. Эскель резко обернулся.

С пригорка, у подножия которого располагался колодец, улепётывали пацаны. На дороге валялся мелкий камушек.

— Эй! — крикнул ведьмак. Пацаны только прибавили ходу.

Он запомнил лица. Кажется, среди них были дети местного кузнеца и кожевника — интересно, что это на них нашло?

В реданских деревнях ведьмаков уважали. Да, может, кто и побаивался из суеверия, но голода и чудовищ всегда боялись больше. Поэтому Эскель любил работать в Редании, особенно по весне.

Он решил пройти по селу и нежданно наткнулся на ту же группу детей. Они сидели у чьей-то старой избы и ведьмак явно застал их врасплох.

— Ну? — спросил он, приближаясь к старшему из них. Тот вцепился глазами в жуткий шрам на его щеке, остолбенел, попятился и будто потерял дар речи от страха. Эскель вздохнул.

Чего вы тут ошиваетесь? Делов нету?

— Нечисти отвечать не должон! — ответил вихрастый и курносый паренёк с бронзовыми волосами, тощий, как доска.

— Это я нечисть? — усмехнулся ведьмак, — нечисть у вас на полях, ты что-то попутал.

Паренёк ощутимо струхнул и дал дёру. Остальные припустили за ним, но старшего Эскель успел поймать за шиворот.

— Стоять. Так что вы тут ошиваетесь? Ну?

— Батьки нас выгнали, — ответил тот, — Днесь судят Карела-охотника у него в лесной хате. Говорят, какое-то непотребство он сотворил.

— Непотребство?

— Не знаю я ничего! — пацан звучал обиженно, — мы сами пытались разузнать, да нас розгами отстегали!

— Понятно. Где та хата, говоришь?

— По этой дороге до упору к лесу, там и будет.

Эскель отпустил пацана. Тот осел на землю, не веря своему избавлению, быстро подобрался и сиганул прочь.

========== Часть 2 ==========

Размытая сошедшим снегом до состояния густой жижи дорога шла меж полей. Вдалеке темнела глухая стена хвойного леса. Эскель брёл по обочине, которую хоть как-то держала серая прошлогодняя трава, но то и дело приходилось чвякать сапогами по грязи.

Он думал, что зря всё это затеял, но всё было лучше, чем возвращаться к опостылевшим корням. Дождя не было, но и солнце не выходило — день выдался хмурым, как и все на этой неделе. Эскель думал о том, что вечерком хозяин натопит баньку и можно будет смыть с себя комья грязи.

Вдруг со стороны леса донеслись душераздирающие крики, перерастающие в плач. Похоже, кричал один человек, но это было далеко и Эскель не мог разобрать, что именно происходит. Он прибавил ходу, насколько позволяла дорога.

Через десяток минут, когда Эскель уже мог видеть домик охотника, крик оборвался. Похоже, селяне всё-таки казнили бедолагу. Но за что?

Добравшись до места, ведьмак повстречал едва ли не всё крепкое мужское население села. Бородатые, немытые, точно так же изгвазданные после дня в полях мужики хранили хмурое молчание и неодобрительно глядели на своего гостя.

— Что происходит?

— Не твоё дело, ведьмак, — гулко отозвался один из мужиков, насупив кустистые брови, — ты на поле у Кулика трудишься — ну и трудись.

— А я думаю, показать ему надыть, — вклинился Кулик, — дабы сказал, могло тако случиться, али нет.

— Да я три дня тому самолично видел, как он её приходует! — запротестовал ещё один, — тут никаких не может быть сомнениев!

— И я тожись, — заявил самый широкоплечий из них, судя по всему, кузнец, — не видел, то бишь, но подковывал я эту кобылу и неладно у ней было по этой части.

— А брюхата была?

— Само собой, была! Она уже год как брюхата.

Эскель прокашлялся. Селяне мигом умолкли, будто бы забыли, что он был тут.

— Мужики, вы или рассказывайте, или что там. Определяйтесь, в общем.

Мужик с бровями, бывший у них, похоже, за старосту, махнул рукой.

— Эх, пожри его Пламя. Пошли, ведьмак. Вы все идите домой, только Марек пусть останется.

Остальные зароптали, но скоро подчинились и, отойдя от домика лесника на почтительное расстояние, сели на поваленные брёвна и достали пузырь. Староста же махнул рукой и поманил ведьмака за домик.

Там, над истоптанной и изрытой каблуками сапог землёй, рядом с поленницей росла берёза.

А на толстом её суку качался повешенный лесник.

Резко пахло дерьмом. Ведьмак отвёл глаза от налившегося синевой опухшего лица с вываленным языком.

— Это лесник Карел, он скотоложец, — староста сплюнул в грязь, — самое поганое, что кобылу его теперь придётся тоже прирезать. Сейчас пахота, её бы припрячь, а… Ладно, пошли дальше.

Они миновали домик и поленницу, оставив повешенного за спиной, и вошли в хлев. Здесь в одном углу ходили по сену тощие куры на длинных лапах, а в другом стояла одинокая серая кобыла, настороженно фыркающая и прядающая ушами, будто предчувствуя беду.

— Зачем же кобылу-то резать? — попытался вступиться за животное ведьмак, — она ж не виновата. Впрягайте на здоровье.

— Да не в том дело, хоть и мерзко оно всё равно такую впрягать. Родила эта кобыла.

Староста открыл дверцу в ещё один загон — похоже, летом здесь был свинарник.

На соломе лежало нечто, о чём Эскель никогда даже не читал — только слышал истории. Сначала казалось, что это маленький мёртвый жеребёнок с тощим хвостом и мягкими ещё копытцами, на которые налипла засохшая грязь и солома. Масть у него была серая в яблоках, но на белых бабках из-под шерсти светилась нежная розовая кожа. По спинке шла к хвосту чёрная полоска — хороший показатель силы у коней.

Только вот круп перетекал в безволосое, синюшное, мёртвое тело маленького мальчика с тонкими ручонками и мышиного цвета длинными волосами. По спинке бежала всё та же полоска шёрстки, а лицо его было спрятано за руками, будто бы перед смертью мальчик пытался закрыться от кого-то.

Здесь же стояла нетронутая миска с прокисшим молоком, в которое был накидан хлеб, и ведро с водой. От тела начинало попахивать.

— Ну, что скажешь? Мог этот скот заделать такого выродка? — спросил староста.

— Не мог, — резко ответил ведьмак, — не бывает у лошадей и людей детей. Невозможно.

— Понимаешь, кобыла его, она беременная была, вот-вот разродится, — мягко заговорил кузнец, — ты видел когда-нибудь таких тварей?

Эскель покачал головой.

— Нет. Слышал только. Думал, это бабкины сказки. От скотоложества такие не родятся.

Мёртвый мальчик-конь внушал жалость и какое-то непонятное отвращение. Ведьмак понимал, почему мужики верят в то, что это дитя человека и лошади. Тоненькие синие венки под бледной кожей. По-ребячески хрупкий жест руки. И эта жуткая линия, за которой детская кожа переходила в серую шкурку. Беспомощные мягкие копытца, облезлая палка хвостика. Он выглядел…

…противоестественно. Противоестественность — вот слово, которое первым приходило в голову.

— У него и масть та же, что у кобылы, — вздохнул кузнец, — да и где тогда её жеребёнок? Кобыла была жеребая, я сам проверял, готовился принимать роды. И откуда взялся этот?

Эскель только покачал головой. Кузнец кивнул и хлопнул его по плечу. Потом прошёл к кобыле, отворил дверь стойла, взял со столба недоуздок, надел на неё ласковым движением.

Ведьмак смотрел на то, как кузнец выводит её на улицу, слышал, как кобыла тихонько взволнованно ржёт, увидев и учуяв покойника.

— Ладно, пошли и мы отсюда. Работать ещё.

— Закопать бы их, — предложил Эскель.

— Не могу я их трогать, — открестился от него староста, — мерзость. Вон что, давай я тебе накину пару червонцев и ты их прикопаешь? Твоя работа, как никак, со всякими чудами возиться.

Эскель рассеянно кивнул.

— Вот и ладно. Зайдёшь ко мне, как готово будет. Деньгу дам, да и ещё может, чем не обижу. С Мареком вон договорюсь, чтоб тебе подлатал, если что надыть.

Староста покосился на замершего в трансе ведьмака, пожал плечами и пошёл к выходу, где наткнулся на кузнеца.

— Ну как, зарезал?

— Не могу я её зарезать, Гануш, — сокрушённо заявил кузнец, — не можно так. Я Мышку с малого жеребячества знаю. Не могу. Ищи кого хочешь, только не меня, чтоб её убил.

— Ведьмак, позаботишься и о кобыле? — спросил староста.

— Кобыла тут не при чём, — ответил ведьмак, — не надо её резать. Я сказал тебе, что не могла она родить этого чуда.

— Не могла, а родила, как видишь. Ну, сколько тебе накинуть ещё, чтоб кобылу-то зарезал?

— Продайте вы её — да дело с концом.

— Давай так, ведьмак, — вздохнул староста, — мне насрать, что ты сделаешь с ентой срамной скотиной. Прирежешь — дам тебе ещё два червонца за труды. Не прирежешь — забирай с собой и делай с ней, что хошь. Хоть продавай, хоть что. Лады?

— Лады, — ведьмак пожал протянутую руку.