Читаем Пространство и время онлайн бесплатно

Получилось так, что первый более-менее удавшийся рассказ я написал в Индии, где работал переводчиком. Написал о зиме, о родном уральском поселке, о любимых и близких людях — короче говоря, о том, о чем сильно тосковал… Позже, когда написал уже не один рассказ и не одну повесть, я заметил, что наиболее удачными получаются те вещи, в которых личное — глубокое и искреннее — чувство, личное отношение к героям выстраданы душой. У литератора, мне кажется, должна быть одна страсть — говорить правду, искать справедливость, взывать к совести, прославлять доброту, любовь, жизнь. Все эти понятия не могут пройти мимо сердца художника; честное отношение к ним — это и есть писатель, его лицо, его душа. Нельзя писать только потому, что у тебя есть, к примеру, наблюдательность, чувство слова, своя интонация, все это важно, но не это главное; нужно, чтобы у тебя болела душа, чтобы мучила какая-то мысль, пусть даже неясная тебе самому, чтобы ты в своих книгах за что-то боролся и что-то утверждал. В этом смысле позиция художника, по моим представлениям, очень близка назначению женщины на земле. Если мужчина почти всегда сомневается в жизни, точней — ищет истину через бесконечные сомнения и терзания, то женщина безоговорочно утверждает жизнь, без всяких колебаний и сомнений. Женщина — оплот нравственности, красоты, любви, оплот самой жизни. Думаю, счастлив тот художник, о котором можно было бы сказать такие простые и высокие слова.

Об этом думаю, об этом пишу…

Георгий Баженов

На вечере по случаю пятилетия супружеской жизни Вагановых заговорили о верности.

Были мнения такие: верности нет; верность есть; верности нет, потому что ее вообще не может быть; нет ни верности, ни любви; любовь есть — но что такое верность? — мираж; все это не так — есть только то, чего нет; а это уж совсем непонятно: выходит, мы живем иллюзиями?..

Молчал лишь Дмитрий Ваганов.

— А знаете, почему он молчит? — спросила гостей Лена Ваганова и обвела всех веселым взглядом.

— Почему?

— Потому… — Она смело встретила взгляд мужа. — Потому… что Митя ведь предатель. Да, Митенька, да!

Лена погрозила озорно пальчиком и непринужденно рассмеялась, будто получилась хорошая шутка. И все тоже весело рассмеялись…

Вскоре, однако, о шутке забыли; спорили о том, какой теперь сложный век, кого считать хорошим, кого плохим, и о прочем.

Дмитрий Ваганов участия в споре не принимал.

Он после слов жены вдруг почувствовал жесточайший приступ обиды, обида растекалась по всему телу — он ощущал ее движение, грубый напор и силу. Вскоре ему даже показалось, что уже не обида растекается в нем, а сам он вместе с мыслями, ощущениями и восприятием растворился в обиде.

И было так, словно за общим столом сидели семь человек и одна обида, и у этой обиды обостренный светился изнутри взгляд. Вот жена, которая с легкостью назвала его предателем, разумея при этом что-то свое, несправедливое, а вот друзья, которые с той же легкостью посмеялись, сами не зная над чем, и вот он…

«За что? — думал он. — За что?..»

Он размышлял над тем, почему жена назвала его предателем, и размышлял серьезно, потому что знал, что жена вовсе не шутила, а высказала какое-то тайное раздумье о нем, своем муже.

И всегда, когда было ему очень обидно и больно, он мечтал остаться один, то есть не просто остаться, а убежать от всех, скрыться, спрятаться, потому что страдание на виду у всех невыносимо.

— Ты куда, Митя? — спросила Лена.

— Так… Я сейчас, — ответил он и, подойдя к книжной полке, взял какую-то тетрадь.

В коридоре он надел плащ и фуражку, и, когда открыл уже дверь, сзади его обняла теплыми руками жена и прошептала:

— Митя… ну что с тобой?

Он повернулся, посмотрел ей в глаза и виновато, но серьезно улыбнулся:

— Подышу немного… Это ничего.

В приоткрытую дверь он увидел, как на них, вернее на Лену, смотрит из комнаты Борис и в открытую усмехается. Это он говорил: нет ни верности, ни любви.

Ваганов вышел, мягко закрыв за собой дверь, как будто так просто вышел, погулять и вдруг побежал по лестнице вниз. Мелькали ступеньки, перила, двери…

На улице облегченно вдохнул прохладный воздух.

Была осень, двадцать пятое сентября.

Он побрел к Кузьминским прудам. Шел, думал, что здесь, на окраине Москвы, такой же порой тихой и чуткой становится душа, как в каком-нибудь ином, далеком от людей месте… И вслушивался в себя и ничего, кроме обиды, поначалу не слышал. Затем мир, что окружал его, ожил для него, он расслышал, как тонкий ветер шумит далеко вверху, в кронах старых лип, и ему казалось, что, возможно, этот же шум среди этих же или подобных лип слышал Петр Первый, когда приезжал сюда, в Кузьминки, посмотреть своих коней в отменных конюшнях… Воистину думаешь так, хотя бы и было в прошлом иное: томительно, но и радостно знать, что все, с чем общаешься ты, некогда окружало далеких твоих предков, и возвышенная мысль о бесконечном общении людей в природе, через природу так тревожна, так хороша в тебе…

Ваганов с дороги ступил на тропинку, которая вела уже в настоящий лес. Изредка останавливаясь и постукивая сухим, пахучим сучком по стволам сосенок, он медленно шел к прудам. Он примерно знал, где те пруды, и даже представлял, будто видит какую-то темноватую голубизну воды сквозь деревья вдали. Но был вечер… и вдали было темней, чем вокруг, так что Ваганов, как много уже раз в жизни, мир дорисовывал чутким, даже болезненным своим воображением…

Но когда он вдруг вышел из лесу к воде, то, правда, светло, даже ярко открылся ему пруд. Над ним, над этим прудом, расстилая широкую дорогу света по-над гладкой его поверхностью, стояла луна. Ваганову показалось, будто и у него внутри засияло все от лунного покойного света.

Он пошел по берегу пруда, в сторону академии, но не выдержал в себе возникшей радости и присел на пенек, чтобы отдохнуть и понаблюдать за жизнью островка напротив. На том островке, знал он, в траве где-то спрятались лебеди, утки и гуси. За день они наплавались, устали, а теперь, должно быть, мирно спят…

Сначала во влажно-темной траве Ваганов заметил двух лебедей, стройные, матово-черные шеи которых склонились в словно бы снисходительном оцепенении. Он вгляделся пристальней и скорее угадал, чем заметил, нескольких маленьких лебедей рядом. Ваганов улыбнулся: он вспомнил, как днем, бывало, начнут взбираться лебедята на крутой и тяжелый подъем островка, лезут, скользят, вскрикивают жалобно и падают вниз — в воду. Будто совсем не тревожась, долго наблюдают за ними белая лебедь и белый лебедь. Наконец сердце лебеди не выдерживает, подплывает она к детям и нежно, осторожно подталкивает их, когда это особенно нужно, в самый ответственный миг.

И Ваганову подумалось почему-то, что у него тоже какой-то ответственный должен случиться миг именно сегодня, но вряд ли кто мог подтолкнуть его, помочь ему.

С этой мыслью, которая, как проявитель, словно бы обозначила в его сознании контуры важного очень решения, внешний мир отошел на второй план. Отчетливо и ясно он понял, почему, уйдя из дому, не туда побежал, помчался, куда рвалась уже многие годы его душа, а сюда, к прудам, к лесу и птицам… Он боялся самого себя — сознательного и решительного, но чувствовать не боялся никогда, ибо в чувствах своих, думал он, бывал редко не прав.

Он быстро поднялся и пошел прочь…

На первом курсе Ваганов снимал комнату, но осенью, пока было тепло, жил на чердаке, а не в доме с хозяйкой. В то время он увлекался философией, сторонился всех и носил бородку. Изредка ребята с курса затаскивали его в общежитие, допытывались, что он за человек, а он ими не интересовался; они не увлекались философией и даже смеялись над ней.

Любимым для него делом, почитав «Диалектику природы», было сидеть по вечерам на чердаке и в бинокль рассматривать пространство. Он мучительно в то время размышлял над природой времени и пространства, не соглашался и соглашался с Энгельсом: ему казалось, что тот не осветил конкретно некоторые вопросы. Порой, сидя на чердаке, он мог даже вызвать перед собой образ любимого Энгельса и беседовать с ним, расхаживая по таинственному чердаку.

— А все-таки вы не ответили на мой вопрос, — говорил на прощание Ваганов.

Энгельс улыбался и всегда говорил: «В таком случае, молодой человек, в следующий раз вместе подумаем».

Никто об этих «беседах» Ваганова не знал, больше всего он боялся насмешек над собой, над мечтой своей разрешить последовательно и четко проблему времени и пространства.

Но однажды на одной из вечеринок в общежитии Вагановым заинтересовалась второкурсница с физтеха Лена Смирнова.

— Вас Митей зовут, да? — спросила она.

— Дмитрием, — ответил он.

— А меня Лена, будем знакомы. Хотите быть знакомым?

— Отчего же, — ответил он и нестерпимо покраснел.

Ни с кем ему не хотелось быть знакомым, потому что знакомые, известное дело, всем интересуются и расспрашивают всегда о чем-то таком, о чем говорить не хочется.

— Ну, так вы мне предложите выпить или нет? — рассмеялась Лена.

Ваганов вновь мучительно покраснел.

— Ну и Митенька вы! — смеялась она совсем уже весело. — Какой славный студент! Самый настоящий первокурсник!

В это время к ним подошел молодой человек, улыбнулся Лене:

— А-а… Ты здесь. Надолго?

— Познакомьтесь, — предложила Лена. — Это Боря, мой друг. А это Дмитрий, студент первого курса.

— Очень приятно, — с улыбкой протянул руку Борис.

Ваганов протянул свою.

После этого Борис налил всем по стакану вина, и Ваганов, никогда раньше не пивший помногу, тотчас опьянел. Он понял вдруг, что с ним рядом настоящие, верные друзья, что можно им довериться и они могут тоже положиться на него, потому что он всех любит. И еще у него есть одна мечта… сейчас он им расскажет…

И он начал рассказывать о времени и пространстве, что несколько уже месяцев занимается этой проблемой и есть некоторые успехи. А занимается он этим потому…

— Слушай-ка, а ты умеешь заливать! — усмехнулся Борис. — У нас и в университете не каждый так может.

— Что? — не понял Ваганов.

— Заливать, говорю, горазд, — повторил Борис. — Только Ленка не из таких, не клюнет. — И похлопал ее по плечу.

— Перестань! — передернула Лена плечом. — Не видишь — он серьезно.

— А-а… понятно… Оба вы, смотрю, того… Ну пока! — Он встал и отошел к другой компании.

— Вот псих! — прыснула Лена.

— Да нет, — возразил Ваганов, — он, наверно, неплохой человек, только невыдержанный.

— Много ты знаешь! Ох уж эти первокурсники… Ладно, рассказывай лучше про время.

Но Ваганов больше ничего рассказывать не стал. Хмель у него прошел, вместе с ним и жажда к откровению. Он засобирался вскоре домой, но Лена, взяв его за руку, вдруг спросила:

— Ведь ты в Кузьминках живешь, Митя?

— В Кузьминках, — ответил Ваганов.

— И я там, я тебя видела. Давай вместе поедем?

— Поедем, — подумав, ответил Ваганов. — Мне все равно…

В дороге, стоя рядом в электричке у двери, они говорили мало. Иногда взглядывали друг на друга, но, как только глаза их встречались, Ваганов отворачивался. Но один раз, прежде чем он отвернулся, Лена успела улыбнуться ему, и тогда он тоже улыбнулся, в душе ругая и ненавидя себя. Лена обрадовалась его улыбке и о чем-то спросила, он ответил. Она спросила еще, и он вновь ответил, теперь уже согласившись сам с собой, что это не так трудно. Спрашивая, Лена как будто все время удивлялась, но, когда Ваганов между прочим сказал, что живет не в доме у хозяйки, а на чердаке, глаза Лены действительно расширились, как у ребенка.

— На чердаке-е? — переспросила изумленно она.

— Да что в этом особенного?

— А не страшно там? Нет? И романтично, наверно?

— Бинокль у меня есть, — сказал Ваганов. — Вот я и рассматриваю по вечерам пространство. Мне там не очень романтично, я читаю серьезные вещи.

— Возьми меня с собой, а? Покажи, пожалуйста, чердак.

— Нельзя. Вдруг хозяйка увидит?

— Ну и что, что увидит? Разве к тебе нельзя в гости приходить?

Ваганов подумал и ответил, что, конечно, можно, но уже поздно.

— Ну Митя! Пожалуйста! Митя!

— Какая ты! Как будто мы двести лет знакомы. Между прочим, это неприлично — так напрашиваться.

— Ну, Митя… возьми… Я на чердаке ни разу в жизни не была.

— Ведь врешь?

— Нет, правда, правда!

— Снова врешь.

— Нет, не вру. Никогда не бывала. Правда!..

Идти на чердак надо было через кладовку, так что в сенцах они пробирались осторожно, чтобы не услышала хозяйка. Но она расслышала шум и крикнула через дверь:

— Дмитрий, а Дмитрий! Ты, что ли?

— Я, я, тетя Маруся! — ответил Ваганов, а сам показал Лене глазами: давай быстрей в кладовку, тихо только!

— Чего это ты поздно сегодня, а Дмитрий? — продолжала хозяйка. — Непохоже на тебя.

— Я у друзей в общежитии был.

— Ну ладно, спокойной ночи! Дверь я сама запру.

— Хорошо. Спокойной ночи, тетя Маруся!..

Вскоре хозяйка, выйдя в сенцы, заперла дверь, вошла в комнату и легла, видимо, спать. Все стихло в доме.

Тогда Ваганов включил на чердаке свет, и Лена ахнула — так поразил ее вид Митиного жилья. Чердак был маленький, уютный, дощатые стены его почернели от времени, но не в этом было очарование жилья. Странное чувство охватывало душу — чувство чего-то важного, нужного и большого, что можно совершить здесь, пока живешь. Сразу было понятно, что одному здесь нисколько не скучно, а наоборот — хорошо и приятно, столько здесь книг… а вот на гвоздике висит бинокль, о котором говорил Митя… а здесь со стены смотрит на тебя большое доброе лицо какого-то очень знакомого человека…

— Кто это? — прошептала Лена.

— Это? — улыбнулся Ваганов и тоже шепотом ответил: — Это Фридрих Энгельс.

— Ой, правда!.. — И тихо рассмеялась.

— Хочешь, будем смотреть пространство?

— Давай.

Ваганов подошел к какой-то дверце и, щелкнув крючком, открыл ее.

— Выключи свет, — попросил он. — Вон там.

Она выключила, и сразу через окошечко заструился к ним лунный свет.

— Вот здорово! — сказала она. — Красиво…

— Иди сюда. — Он подал ей бинокль. — Давай смотри.

Лена взяла бинокль и наставила его в окошечко, но поначалу, не умея, ничего не увидела.

— Ну, видишь чего?

— Ага… Какие-то памятники… плиты… ой, крест видно!

— Да ты выше бери, на луну. А то уставилась на кладбище. Здесь кладбище Кузьминское, не знаешь, что ли?

— Знаю, Митя… Тихо. Ага… луну вижу… звезды…

— Ну вот.

— Только ничего не увеличивается. Все такое же.

— Еще бы! Биноклем луну не увеличишь.

— Тогда чего смотреть-то? А Митя?

— Чего… Да что с тобой разговаривать, давай сюда бинокль! Тоже мне — нечего смотреть…

Ваганов не на шутку обиделся, забрал у Лены бинокль и начал сам рассматривать ночное пространство.

Лена включила свет и, перелистывая какую-то тетрадь, вдруг спросила у Ваганова:

— Митя, а это что такое?

— Что? — обернулся Ваганов и побледнел: — Отдай сюда тетрадь!

Лена сразу же спрятала ее за спину.

— Не отдам. Скажи, что это такое?

— Отдай сейчас же!

— Не отдам!

— А я говорю — отдай!

— Не отдам! Это дневник, да, Митя?

— Нет, не дневник! Не твое дело, отдай. Ну не дури, отдай, пожалуйста, — взмолился он.

— Честное слово, не отдам, пока не скажешь. Честное слово!

— Да отдай же!

— Скажи, тогда отдам.

— Ну… как тебе сказать, — замялся Ваганов. — Ну… это… мои научные записи, что ли…

— Ой! Дай почитать!

— Лена, ты же сказала, что отдашь!

— Не отдам, пока не дашь почитать!

— Но ты же сказала…