Читаем Просто жизнь онлайн бесплатно

В длинном коридоре старого дома, в полумраке затаенно поблескивали никелированные ручки дверей: казалось, они подглядывают, подслушивают и передают кому-то коммунальные сплетни.

Из карманов куртки Петр достал две горстки зеленых, немного поскрипывающих стручков наворованного по дороге гороха и медленно высыпал их в разгоряченные стиркой руки Ольги. «Как рано она принялась за хозяйство, хочет успеть перед работой… Поедет — не поедет…» Петр готов был схватить Ольгу, закутать ее в куртку и увести от всего, чтобы посветлели ее усталые глаза, а смятые завитки волос растрепал бы ветер…

— Я наворую тебе гороху сколько захочешь. И еще картошки в придачу, и яблок. Поехали.

— Сейчас? А как вы… как ты нашел меня?

— Нашел вот. Обещали — приехали. Вернулись из Палеха. Помогла находчивость друга. И в парикмахерской уборщица сказала, старушки тут на лавочке подтвердили, пьяный промычал, где-то он уже набрался с утра.

— Если хочешь, пусть все решит судьба. Помнишь детские считалочки: мальчик трубочку курил… или — эники-беникн си колеса, или — на золотом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич…

— Слишком много мужчин в этой считалочке, а женщине на том крыльце места нет, — сказала Ольга и уже доверчиво улыбнулась.

— Обещаю, поедем по «Золотому кольцу» и посидим на том золотом крыльце вместе. В Суздале или во Владимире, князья да королевичи подвинутся. Собирайся!

— Я только переоденусь, — вдруг решилась Ольга. — Я не надолго. Мне на работу…

— Хорошо, сколько получится.

Шагая к мотоциклу, Петр снова вспомнил, как позавчера, рано утром они с Ильей приехали на стареньком «ИЖе», — сонные, помятые еще после ночи, проведенной в палатке под ветвями дубовой рощи невдалеке от Ипатьевского монастыря возле Костромы, — и прежде всего решили зайти в парикмахерскую.

Илья пошел, как ему показалось, к более опытному мастеру, к пожилой женщине — нужно было поаккуратнее обработать пижонскую бородку, а Петру было все равно. И очутился он в руках энергичной общительной Ольги.

Оказалось, что она завидует всем, кто много путешествует, а сама никуда поехать не может, как-то не получается. Узнал Петр, что в Иванове слишком много девчонок и мало парней. Город текстильщиц. Что работает Ольга парикмахером уже больше десяти лет, известны ей, кажется, все мужчины ее микрорайона, — у кого какие волосы, какая кожа, даже какие характеры и как обстоят дела дома или на работе. Призналась Ольга, что не хочется ей ходить на танцы да на вечеринки, а любит она кино, особенно старые фильмы. Вот недавно видела про Хемингуэя, про охоту на носорогов в Африке.

— Поехали с нами, — сказал Петр. — Не в Африку, по Руси. Это, ей-богу, не хуже.

— Еще завезете куда-нибудь, — засмеялась Ольга.

— Мы не такие, — сказал Петр.

— А какие вы?

— Мы хорошие.

— Да, хорошие, знаем вас хороших, завезете.

— Если завезем, то насовсем, — пошутил Петр.

— Да, насовсем, а сами-то, поди, женаты, детей куча.

— Еще пока нет.

— Чего же так? Вроде не маленькие… — с усмешкой и даже будто бы с упреком сказала Ольга.

— Не любят нас девушки, вот и не женились еще…

— В командировке вы все не женатые.

— Значит, не веришь?

— Не верю, — решительно сказала Ольга, звонко защелкав ножницами. — И как только она тебя отпускает…

— Кто она?

— Жена твоя.

Петр засмеялся, но разубеждать не стал.

Не раз в путешествиях случалось Петру так вот быстро и в то же время основательно знакомиться с людьми — на переправах, на обочине шоссе, в поезде. Только в дороге возможно такое мимолетное и полное знакомство. Возникло к человеку расположение, излил душу и ушел или уехал навсегда.

Но на этот раз чем дальше друзья уезжали от Иванова, тем чаще Петр вспоминал об Ольге. Сидел в коляске, смотрел на поля, леса, в небо на птиц и все больше хотел увидеть ее. И он уговорил друга вернуться.

Илья ждал неподалеку от дома, на гравийной дороге, где возле телеграфного столба отдыхал мотоцикл. Илья стоял вполоборота к Петру, скрестив на груди руки, смотрел в ту сторону, где кончалась длинная цепочка частных домиков с садами и огородами, и где за обычным этим пейзажем окраины города начинался в общем-то обычный тоже, но прекрасный лес. Под Ивановом удивительные леса: высокие, светлые, чистые.

— Ну как, скоро мы выберемся отсюда?

— Полный порядок, — сообщил Петр с горячностью, почти с восторгом. — Она согласилась!

— А я и не сомневался, — пожал плечами друг, мол, почему бы ей, собственно, не согласиться? — Но эта история меня мало волнует.

Ольга вышла из дому и быстро, будто бы убегая и в то же время сдерживая себя, направилась к мотоциклу. На ней был коричневый спортивный, видавший виды костюм, а в руке домашняя сумочка, как будто Ольга отправлялась на базар. Приземистая, неуклюжая, неузнаваемая, она разочаровала Петра. Но ему вдруг стало совестно, когда он встретился с Ольгой глазами. Она близоруко прищурилась, потерла переносицу — нaвepно носила очки, — поспешно влезла в коляску мотоцикла. Илья завел мотор. Движения его были неторопливы и величественны. Петр прыгнул на заднее седло. Поехали!

Потекли, помчались навстречу проспекты, улицы, дома — друзья спешили вырваться из города, но повсюду было много машин и людей, приходилось ехать осторожно. Ольга сидела в коляске неподвижно, скованно, ветер трепал ее волосы. Петр думал, с каким-то странным — гордым и опасливым — чувством похитителя: что скрывается за этой неподвижностью и напряжением пальцев, судорожно сжимающих края коляски? Может быть, страх никогда не ездившего на мотоцикле человека, а может быть, она боится, что ее кто-нибудь из знакомых увидит, узнает? Или это обычная женская настороженность?..

Вот и последние дома остались позади, широкое шоссе, петляя и лоснясь под солнцем, вело к лесу, к высоченным березам с первыми желтыми прядями в ветвях, к соснам и елям, горделиво поднявшимся над березами, к мягким волнам лиственного подлеска, с яркими уже кострами кленов и желтизной осин. Петру хотелось спросить Ольгу: «Ты видишь, видишь все это?..» Но он молчал.

Ольга и так все воспринимала с восторженным удивлением. Ей, кажется, было жаль оставленной за спиной красоты. Пальцы ее по-прежнему сжимали края коляски, и Ольга словно бы плыла в легкой, выдолбленной из куска дерева лодке, которой вот-вот предстоит прыгать по бурунам порогов.

— Эй, остановимся! — крикнул другу Петр. — Тут красиво!

Илья затормозил, выключил мотор. И сразу стало так тихо, что слышен был шелест листьев на деревьях. Ольга забеспокоилась.

— А что мы? Почему здесь?

— Где красиво, там и останавливаемся, — строго пояснил Илья. Он прыгнул через придорожную канаву и, заложив руки в карманы куртки, с демонстративным невниманием к Петру и Ольге, пошел меж стволов в глубь леса.

— Идем и мы, — сказал Петр. — В лесу хорошо.

Он тоже с разбегу перескочил через канаву. Немного помедлив, перепрыгнула и Ольга.

Еловые ветви кольнули лицо. Петр решительно раздвинул их и пошел почти напролом туда, где, по всей вероятности, могло быть много спелой брусники.

Вот и поляна. И ягоды видны повсюду. Ольга присела, сорвала вместе с тоненьким стеблем одну красную гроздь, другую, потом еще и еще. Сложила все вместе. Получился яркий букет из ягод и листьев. Ольга держала этот букет бережно и ласково.

Петр подошел, коснулся ее плеча:

— Все прекрасно, не так ли?

Она вздрогнула.

«Не верит, боится, не знает, как быть…»

Петр пнул какую-то корягу, заложил руки за голову и, еще не представляя, что же теперь делать, как сгладить неловкость, стал пристально смотреть на стволы, на вершины, на голубые клочки неба. Выручил Илья.

— Эй, ягодники, поехали! — закричал он с дороги. Петр и не приметил, как и когда друг выбрался из леса, не сразу увидел, что именно ему Ольга преподнесла свой букет из брусники.

И опять начался неторопливый бег. Илья не спешил, не обгонял ни машин, ни мотоциклистов. Дорога текла с пригорка на пригорок, через деревню. Справа и слева выстроились ряды домов с резными наличниками. Почти над каждой крышей долговязый крест телеантенны. До вечерних передач еще далеко, и мальчишки носились на велосипедах, разгоняя кур, старики кое-где подремывали на лавочках под березами возле палисадников.

Дорога для них, должно быть, как река жизни, течет и течет… А Петр вглядывался в дома по берегам этой самой реки: добрые, злые, замкнутые — всякие есть дома, как и люди, — одни под пышными березами, другие стоят в голой степи, третьи притулились на скалах… Хорошо ли, плохо ли, — свой дом, своя земля, родина души.

За деревней начинался яблоневый сад. Огромный, ухоженный, на крутом склоне горы. Вокруг каждого причудливо изогнутого ствола был вкопан и отмотыжен черный круг земли. Широкие кроны яблонь, сочная зелень их листьев казались облаками, парящими над полем. Деревья подступали к самой дороге. Мол, остановись, путник, сорви спелый плод, порадуйся щедрости земли.

— Стой, Илья! Подожди!

И как только заглох мотор, Петр соскочил с седла, помчался к яблоням, сначала по траве, потом по вспаханному полю, — неширокая, ровная его полоса окружала сад, как пограничная нейтральная зона. Ноги утонули в мягком черноземе: «Не остановиться ли?.. Видно со всех сторон». А ноги сами собой неслись вперед. И вот уже первая яблонька, подрумяненные бока плодов в густой, лакированной снаружи и матовой, будто замшевой с тыльной стороны листве.

Петр начал торопливо срывать яблоки, с разочарованием ощущая их неспелость, деревянность. «Каждому по паре, и хватит, — подумал он. — Для пробы пожуем зелепуху… зимний сорт».

Петр оглянулся. Илья размахивал руками, что-то кричал. «Последнее, и все…» — решил Петр, и за ворот рубашки с глухим стуком упали еще два яблока. «Пора смываться…» Он быстро зашагал к вспаханному полю, разгоняя над поясом вправо и влево за спину холодные круглые комочки.

Подрагивали руки, да и во всем теле не унималась теперь легкая дрожь. Солнце светило в глаза, слепило, и Петр внезапно, как будто возник перед ним мираж, увидел всадника. Черный бородатый человек сидел на лошади и держал прикладом к плечу двуствольное ружье. «Это, кажется, в меня… — еще не осознавая опасности, подумал Петр. — Неужели выстрелит? За что? За десяток недозрелых яблок?»

Руки потянулись к поясу, пальцы выдернули край рубашки, яблоки посыпались на землю, одно из них больно ударило по ноге. И только теперь Петр услышал пронзительный крик Ильи, бежавшего наперерез всаднику:

— Дурак! Убьешь! Опусти ружье!

«За что это в меня должны стрелять?» — все еще спокойно, а вернее, обалдело думал Петр, шагая навстречу свирепому коннику и его молчаливой двустволке. И в этот миг тишины он поверил: «Сейчас грохнет!» Петр остановился.

Сторож опустил ружье и заорал. Крепкие слова, как гранаты, вылетали из его рта и разрывались на всю округу. «Теперь не убьет, — успокоился Петр. — А мог бы…» И как только он об этом подумал, об этой внезапной, нелепой своей смерти в яблоневом саду, исчезла в нем отвага. Спокойствие сменилось досадой, усталостью.

А сторож кричал теперь на всех сразу:

— А ну катитесь к председателю! Я запомнил ваш номер!..

И вдруг рванулся, поскакал прочь, уверенный, что никому теперь никуда не деться от возмездия.

Петр понуро подошел к мотоциклу, забрался в седло. Молча, сочувствуя и сдерживаясь от упреков, села в коляску Ольга.

— А жаль, что не всадил он тебе соли в одно место, — бросил Илья.

— Ладно, заплачу я им штраф… — буркнул Петр.

— Бармалей, при чем тут штраф… — Илья махнул рукой, завел мотор и резко дернулся с места. Под гору он спустился с неторопливым достоинством, нарочно медленно проехал мимо дороги, уходящей в деревню «к председателю», и, когда сад остался позади, погнал по ровному асфальту с предельной скоростью, прокричав на ходу:

— Дай хоть яблочко!

Всего одно и осталось случайно за рубашкой. Зеленое, крепкое, его было не раскусить, не разжевать. Илья попробовал и выбросил:

— Эх ты, налетчик!

«Мальчишество», — подумал Петр, стараясь успокоиться, забыть приключение, но сами собой приходили на ум частые в его жизни «Эх ты…», после которых он чувствовал себя виноватым, нашкодившим пацаном. «Эх ты, академик, разве так работают», — говорил ему мастер на заводе. «Эх ты, разве так учатся», — стыдила его учительница в школе. «Эх ты, медведь», — вспомнились слова девчонки еще в пионерском лагере, которая показывала, как надо танцевать вальс.

А сколько раз он сам себе говорил: «Эх ты…» Какая-то шальная сила подталкивала его, гнала испытать себя в чем-нибудь рискованном: кинуться очертя голову с трамплина, а потом приземлиться кубарем, сломав руку; до последнего держать удары на ринге, с перебитым носом и черной мутью в глазах; сдавать экзамены первым у самого «завального» преподавателя в университете; и, до судорог боясь высоты, влезать на дерево повыше или перебираться по канату над глубокой пропастью в горах.

Кто бы только знал, как трудно доставались Петру победы над страхом и неуверенностью в себе и как необходимо ему было это преодоление.

Он как будто нарочно разбрасывался во все стороны, чтобы найти в себе потом что-то главное, — казалось, еще немного и он сосредоточится, начнет жить не вширь, а в глубину, как Илья.

Одиннадцать месяцев в году друг трудится на Ярославском моторном заводе, он мастер участка, на котором собираются мощные дизели для грузовых автомобилей. Его ценят за вдумчивость, аккуратность. Его на все хватает: строить гараж для мотоцикла или будущей машины; делать основательный, из кирпича и бетона, погреб для хозяйственных нужд. В двадцати километрах от Ярославля у него небольшой домик, который он поставил сам на берегу реки, а возле дома — картошка, огурцы, крыжовник. Сад-огород дает много всякой всячины, но и забот с ним тьма. Со всем этим Илья справляется один. Почти один.

Больная его мать не может уже управляться с хозяйством. Всю жизнь она трудилась в колхозе: и пахала, и косила, и строила все, что ни потребуется, — ей пришлось поднимать на ноги без мужа четверых детей. Три дочери теперь сами обзавелись большими семьями, живут кто где, далеко от дома, а вот сын ни на шаг от нее. Никому из своих сестер не захотел ее отдать, и никогда никто не слышал от него ни слова жалобы: что бы ни делала его мать — все хорошо, все так и должно быть, как она скажет или захочет.