Читаем Просто жизнь онлайн бесплатно

С широкого крыльца, на котором валялись плотницкие инструменты, неторопливо, с достоинством сошел похожий на подростка мужчина лет сорока. Был он в заштопанном тренировочном костюме с пузырями на коленях, в старых парусиновых полуботинках; густые, остриженные «под бокс» волосы, смоченные водой, слегка оттопыривались. Спокойный взгляд, рассеченная губа, перебитый, сплющенный нос — все это позволяло думать, что он если и не отчаянный храбрец, то, во всяком случае, человек решительный, уверенный в своей силе. Сунув Ветлугину твердую, в мозолях, руку и назвав себя, мужчина окинул взглядом два больших чемодана и легко понес их в здание школы.

Никакой другой поклажи у Ветлугина не было, и он уныло подумал, что ящик, по-видимому, придется тащить самому. В нем были книги — его главное достояние. Он начал собирать их четыре года назад, когда поступил в пединститут, и теперь его личная библиотека насчитывала сто пятьдесят шесть томов, среди которых было восемь собраний сочинений.

Ветлугин уже изрядно намыкался с этим чертовым ящиком. Когда требовалось поднять его, подзывал носильщика или просил кого-нибудь подсобить. До крыльца ящик можно было дотащить волоком, а вот как поднять? Ветлугин решил подозвать первого встречного, но не увидел ни одной живой души.

Село казалось вымершим. Грузовик, на котором он приехал, давно укатил; пыль, густая, горячая, осела на проезжей части, покрыла еще одним слоем придорожные лопухи, жесткую крапиву. Солнце висело прямо над головой, по лицу тек пот. Около разместившейся наискосок от школы чайной — небольшого строения с затейливо намалеванной вывеской, с марлевой кисеей, облепленной мухами, — сиротливо стоял грузовичок, серый от пыли. Школа была одноэтажной, бревенчатой, вытянутой по фасаду; щели между рассохшимися бревнами были тщательно проконопачены; щербины на каменном фундаменте замазаны глиной. За школой виднелась волейбольная площадка, турник, гимнастическое бревно с прислоненной к нему вместо лесенки доской с набитыми на нее деревяшками. Чувствовалось, директор школы — человек умелый, хозяйственный. Ближайший дом был метрах в ста от школы, хоть находилась она в самом центре села. По обе стороны дороги пролегали овражки — не очень глубокие и не очень широкие, с перекинутыми через них кладочками и бревнами с протоптанными тропинками. С одной стороны к селу вплотную подступала тайга, с другой — речка, скошенный луг, пожня, а еще дальше темнели сопки, поросшие казавшимся издали синим лесом. Сопки уходили уступами вниз, и Ветлугин понял, что село расположено на возвышенности. Среди сопок петляла, то появляясь, то исчезая, дорога. Окутанный пылью, словно жук, полз грузовик — тот самый, на котором приехал Ветлугин.

Стерев с лица пот, он вдруг с тоской вспомнил, что Москва, родной дом, мать — отсюда далеко-далеко, что скорый поезд шел до Хабаровска девять суток; потом пришлось провести бессонную ночь в общем вагоне местного поезда, глотать пыль в кузове попутного грузовика — в кабине сидела женщина с ребенком.

В краевом отделе народного образования не скрывали, что учителей не хватает, что в той школе, куда направляют Ветлугина, никогда не было преподавателя русского языка и литературы с высшим образованием, на все лады расхваливали село, пообещали две ставки, приличную квартиру и прочие блага.

Все это было заманчиво, но сейчас, стоя на солнцепеке, Ветлугин искренне жалел, что не отвертелся от работы в Хабаровском крае. Он мог бы сослаться на фронтовое ранение: в груди до сих пор сидел малюсенький осколок, вызывающий временами сильную боль. Врачи обследовали Ветлугина часто и дотошно, но удалить осколок почему-то не предлагали. Вместо этого делали профилактические уколы, велели носить при себе обезболивающие таблетки, запретили курить, напоминали, что он не должен поднимать тяжести, бегать, одним словом, переутомляться. Ветлугин понимал: осколок их очень тревожит. Во время приступов, покрывшись горячим потом, он кричал от боли; когда боль стихала, лежал обессиленный, чувствуя, как остывает пот и стягивается кожа.

Предаваться грустным размышлениям помешал мужчина — на этот раз он резво сбежал с крыльца; его волосы подсохли, торчали как иголки.

— Виноват, — сказал он, подойдя к Ветлугину. — Планочка в коридоре отскочила — пришлось молоточком постучать.

— Жарко, — пожаловался Ветлугин.

— Жарко, — согласился мужчина. С неожиданной легкостью приподнял ящик, повелительно крикнул: — С другого конца хватайте!

Бессонная ночь доконала Ветлугина. Он нагнулся, просунул под дно ящика пальцы, напрягся и сразу почувствовал — кольнул осколок и гнутся колени.

— Полегоньку, полегоньку, — прохрипел мужчина и, оглядываясь, стал пятиться.

Ветлугин сделал два шага.

— Передохнем!

Мужчина опустил ящик, удивленно посмотрел на Ветлугина.

— Чего там?

— Книги.

— Пособия?

— Художественная литература.

— Это хорошо! В школьной библиотеке книжек мало.

Ветлугин хотел сказать, что не собирается снабжать своими книгами желающих читать, но промолчал. Отдышавшись, подумал: кто этот человек? На директора школы он не походил. Во время педагогической практики Ветлугин часто встречался с директорами московских школ, в его сознании утвердился образ директора: хорошие манеры, интеллигентное лицо. «Завхоз или сторож», — решил он.

— Четвертый год директорствую, — сказал мужчина, и Ветлугин понял, что поспешил с выводами…

Василий Иванович Батин, директор школы, преподавал физкультуру. В отличие от многих своих коллег, он не считал этот предмет самым главным, хотя на уроках частенько утверждал обратное. Василий Иванович прекрасно понимал, что литература и математика важней; дальше шли история, география, естествознание, иностранный язык, а потом уж все остальное — физкультура, пение, рисование. Среди трех последних предметов он на первое место, разумеется, ставил физкультуру. На конференциях и методических совещаниях с удовольствием выслушивал рассуждения преподавателей физкультуры, заявлявших, что их предмет самый нужный, сам выступал в том же духе, после удивлялся — и как только повернулся язык сказать, что физкультура важней математики, литературы, истории и всего прочего? Педагогического образования Василий Иванович не имел, в молодости был боксером-перворазрядником в самом легком весе — «весе пера». Это определило его дальнейшую судьбу. До войны он работал в городском комитете Осоавиахима, в сорок первом году стал инструктором в учебном подразделении особого назначения. На фронт Василий Иванович так и не попал. «А мог бы попасть!» — жестко подумал Ветлугин, когда директор сообщил об этом. Как и все фронтовики, он, Ветлугин, с почтением относился к людям, которые все четыре года пробыли на передовой, «отдыхали» только в медсанбатах и госпиталях, настороженно слушал тех, кто, не нюхнув пороха, сравнивал тыл с фронтом.

— Демобилизовался в сорок пятом, — продолжал Василий Иванович. — Сразу сюда приехал — я ведь местный. До войны эта школа начальной была, потом восьмилеткой стала, теперь мы… — Он выделил слово «мы», многозначительно помолчал и отчеканил: — Де-ся-ти-летка!

В краевом отделе народного образования Ветлугину сказали, что десятый класс в этой школе будет только через год, а в девятом всего десять учеников.

— Одиннадцать, — поправил Василий Иванович. И добавил: — Я вас вечером ждал. Думал, переждете жару в райцентре и приедете.

— Разве вам сообщили, что я приезжаю?

— Конечно, сообщили. Телефонная связь у нас безотказная, хотя и некруглосуточная. Утром линия свободна и после девятнадцати ноль-ноль.

Василий Иванович был очень доволен, узнав, что в школе будет работать москвич. Всю свою жизнь он провел на Дальнем Востоке, никогда не встречался с москвичами, и любой столичный житель, а учитель тем более, представлялся ему не таким, каким оказался Ветлугин. Если бы Василия Ивановича попросили нарисовать словесный портрет москвича, то он, вероятней всего, пустился бы в пространные рассуждения, которые в итоге ничего не объяснили бы. Увидев Ветлугина, директор школы удивился — обыкновенный человек, и сразу ощутил что-то похожее на досаду: ожидал одно, а получил другое. Он «раскусил» нового учителя сразу, но с окончательным выводом не торопился и теперь сказал сам себе: «Простоват». Ветлугин, в свою очередь, подумал о Василии Ивановиче то же самое, но вложил в это слово самый прямой смысл.

Дремавшие под крыльцом куры пробудились от голосов — беспокойно вертели головами, барахтались в пыли, поднимая легкие облачка. Из чайной вышел, пошатываясь, мужичок в сапогах, в рубахе навыпуск. Василий Иванович возмущенно плюнул.

— Опять двадцать пять!

— Кто это?

— Есть тут один. Рассоха его фамилия. А прозвище — Нюхало. Но так его только жена называет. В нашем селе всяк выпить не дурак, а этот ненасытный какой-то. Его сын, Колька, в девятом, между прочим, будет учиться. Тоже, доложу вам, фрукт. Недавно стекло в школе раскокал. Пошел я к родителям, а они… — Василий Иванович огорченно махнул рукой. — Давайте-ка лучше ящик втащим!

Ветлугин поплевал на руки, и через несколько минут ящик очутился на крыльце.

В школе было прохладно, пахло прелым деревом. Слева были двери с табличками «Директор», «Завуч», «Учительская», справа — классы. Из расположенного в конце коридора квадратного окна с разбитым стеклом рассеивался свет. Солнечные пятна лежали на широких досках.

— Хотел покрасить, да сурика не достал, — пожаловался Василий Иванович, показав взглядом на пол. — Деньги нам на ремонт отпущены, однако в районе, на складе, даже хороших гвоздей нету. Пришлось свои принести, когда крыльцо починял. У спекулянтов все можно добыть, только они, паразиты, счетов не дают. А главный бухгалтер районо никаким распискам не верит — счета с печатями подавай и — точка!

Ветлугин слушал директора вполуха, наслаждался прохладой, мысленно проходил с портфелем по школьным коридорам, спрашивал себя, сколько километров — туда-сюда — придется отмахать ему в этих стенах.

— Завтра вас на квартиру определю, — сказал Василий Иванович. — А пока ко мне прошу — откушать и переночевать.

— Прямо сейчас на квартиру нельзя? — Ветлугину не терпелось выложить книги, повесить на плечики новый костюм, в котором он решил ходить на работу.

— Сегодня никак. В школьной машине мотор разобрали, а на руках вашу поклажу, — Василий Иванович ткнул пальцем в направлении крыльца, где остался ящик с книгами, — не донесешь.

— Неужели школа даже машину имеет? — удивился Ветлугин.

— Полуторка у нас. В позапрошлом году ее списали, хотели на свалку отправить, но я уговорил районные власти школе отдать. Полгода вместе с шофером в моторе копался. — Директор помолчал и с гордостью добавил: — Даже в колхозе машины нет — только у нас!

Ветлугин решил побольше узнать о своем жилье.

— Наверное, в школьном доме буду жить?

Василий Иванович помолчал, обдумывая ответ.

— Школьный дом двум незамужним учительницам отдан. На частной квартире место вам приготовлено. Далековато от школы, но дом чистый и комната большая.

— Детей много?

— Четверо. Хозяйка — приезжая.

— Приезжая?

Василий Иванович кивнул.

— Про бандеровцев слышали?

— Еще бы!

— Ее муж, говорят, до сих пор в бункере скрывается. Таких в нашем селе сто семей. Третий год с ними соседствуем.

— И никаких эксцессов?

— Чего?

— Не шалят, спрашиваю?

Василий Иванович сузил глаза.

— У нас не пошалишь. Почти все село — промысловики. Я тоже ружьишко имею. В свободное время люблю, грешным делом, по тайге побродить. Сами-то не увлекаетесь?

— Нет. Вряд ли смогу убить животное или птицу.

— Че-пу-ха! На войне были. Значит, и стреляли, и убивали.

— Война совсем другое дело, — возразил Ветлугин.

Василий Иванович помолчал и сказал:

— Нам без охоты никак нельзя. Во время войны мои односельчане не очень-то бедствовали — тайга корм давала.

— Там, — Ветлугин сделал неопределенный жест, — голодновато было.

— Даже в Москве?

— Бесперебойно только хлеб выдавали.

— А у нас с ним до сих пор морока. — Василий Иванович кашлянул и сразу добавил: — Но учителей это не касается! Через день по буханке выдают: такое распоряжение оттуда, — он ткнул пальцем в потолок, — поступило.

Уже были отменены карточки. Москва снабжалась продовольствием — грех жаловаться, а на периферии — Ветлугин убедился в этом, пока ехал, — не хватало ни хлеба, ни мяса, ни сахара. На станциях к вагону-ресторану подбегали люди, нарасхват покупали вафли, черствые булочки, консервы. Еще в поезде Ветлугин понял, что директор вагона-ресторана и официантки живут по-царски: он был похож на борова, а они носили дорогие серьги и кольца.

— С другими продуктами как?

— С голоду не помрете, — обнадежил Василий Иванович. — Обедать в чайной можно, а к хлебу будете прикупать молочко, яички. Он помолчал и добавил: — Но если откровенно, хреновато у нас и с продуктами, и с промтоварами. Мы, местные, в сельмаге только соль, табак и вино берем — с приусадебных участков кормимся. Ну и, конечно, тайга.

Солнечные пятна переместились на выбеленную известью стену. Директор покосился на разбитое окно, подергал двери и, убедившись, что они заперты, сказал:

— Пошли!

В краевом отделе народного образования утверждали, что село это большое. Но Ветлугин даже не представлял, что оно такое огромное. Шел и удивлялся.

— Шестьсот пятьдесят дворов! — похвастал Василий Иванович. — Из конца в конец, прикидывал, километров семь будет.

— Разве это расстояние не подсчитано?

— Кому это нужно? Места привольные — стройся где хочешь.

Правление колхоза, сельсовет, медпункт, чайная, сельмаг, клуб, почта, сберкасса были расположены на большаке — главной улице села. Названия она не имела, как, впрочем, и все другие улицы, переулки, тупички. Василий Иванович жил в той части села, где речка, обогнув сопку, разливалась, спокойно текла в широкой пойме, вся в солнечных бликах. К ней спускались огороды: ласково светились розовые бока помидоров, капуста раскинула похожие на лопухи листья.

— А садов нет, — подумал вслух Ветлугин.

— Не плодоносят, — нехотя объяснил Василий Иванович. — До войны разводили, но пришлось вырубить. А ягодники — малинка, крыжовник — имеются. Иногда родят, иногда нет.

На берегу, словно маленькие дзоты, темнели баньки.

— Сейчас велю истопить, — сказал Василий Иванович.

Ветлугин подумал: «От жары и так спасенья нет».

— В речке искупаюсь.

— Только пыль смоете.

В крестьянских банях Ветлугин мылся раза три или четыре. Никакого удовольствия не получил: жарко, душно, угарно, да и воды маловато.

— К речке пойду! — твердо сказал он.

— Как желаете.

Директорская изба — солидная, в четыре окна, — выделялась среди других своей неухоженностью: ставни скособочены, плетень расшатан, калитку, чтобы открыть, пришлось приподнять.

— Все недосуг, — сказал Василий Иванович. — С утра до вечера в школе.

Анна Григорьевна, хозяйка дома, прежде чем подать Ветлугину руку, торопливо вытерла ее о фартук.

— Мне уже сообщили, что вы приехали. В нашем селе новости быстро расходятся.

Ветлугин удивился, когда выяснилось, что эта грузная, почти квадратная женщина с широкоскулым лицом крестьянки тоже учительница.