Читаем Проститутки на обочине онлайн бесплатно

«Проститутки на обочине»

избранные рассказы

Эрих фон Нефф

«ПРОСТИТУТКИ НА ОБОЧИНЕ»

Избранные рассказы

Содержание

Аннотация

«Мои драгоценные»

В хлам

Ночь в Этрурии

Фёрт-оф-Тэй

Грязнуля

Об авторе

Аннотация

Пять избранных рассказов из книги Эриха фон Неффа «Проститутки на обочине». В

представленных историях реальный жизненный опыт автора причудливо переплетен с

игрой воображения. Места, где происходит действие рассказов, весьма разнообразны – от

дорог Северной Калифорнии и борделей Сан-Франциско до особняков во Флоренции и

баров в Шотландии.

1.

«Мои драгоценные»

Я подобрал ее неподалеку от городка, называвшегося Пойнт-Арена; она

направлялась на север. Длинные черные волосы, бедра чуть широковаты. Держалась она

независимо.

– Я из апачей, – ответила она на мой незаданный вопрос. – А ты из какого племени?

Потом сказала:

– Заверни-ка в город. Хочу купить пива.

Я завернул в город, остановил машину возле винной лавки. Моя попутчица

вернулась с упаковкой из шести банок.

Потом сказала:

– Подбрось мена до почты.

Я довез ее до почты. Она вернулась в машину с двумя открытками. Спросила:

– Есть ручка?

Я дал ей ручку.

«Мои драгоценные Роберта и Лиза, я еду на север. Один хороший человек

согласился меня подвезти. Люблю вас, сильно-сильно. Ваша мама», – написала она на

одной открытке. А на другой: «Генри – ты ленивый говнюк. Потратил все пособие на

своих приятелей и на шлюх. Отвези моих драгоценных деточек к бабушке. Я еду на север,

чтобы найти работу. Может, на Аляску. Хелен».

Она снова сходила га почту. чтобы отправить открытки. Когда вернулась, я сказал:

– Не уверен, что смогу отвезти тебя дальше Юрики.

– Ладно, – сказала она.

Я завел мотор; она открыла банку пива. Дорога шла вдоль побережья; серые

морские волны бились о серые прибрежные камни. Моя попутчица протянула мне банку; я

отхлебнул глоток. Пить не хотелось. Было холодно и пасмурно. Она принялась за

следующую банку. Я заметил, что она вся дрожит, куртки у нее не было. Моя старая

кожаная куртка из толстой кожи лежала сзади, в багажнике универсала. Куртка была

теплая, но в ней было неудобно вести машину. Я остановился на пригорке, сходил к

багажнику за курткой. Когда вернулся, попутчица стояла рядом с машиной и смотрела на

морской прибой. Я тоже взглянул на прибой, вскользь, без особого интереса. Я не находил

ничего интересного в волнах, бьющихся о камни. Просто стоял рядом и смотрел.

Налюбовавшись вдоволь, она вернулась в машину. Я почувствовал раздражение. Она явно

видела в прибое нечто большее и, к тому же, заставила меня ждать.

Я подал ей куртку.

– Вот, – сказал я. – Можешь оставить себе.

Я был горд собой.

– Ах, ты – мой спаситель.

Она просунула руки в рукава, посмотрела на меня и улыбнулась. Похоже, она была

рада надеть теплую куртку.

– Я так скучаю по моим драгоценным деткам, – сказала она.

Я догадался, что отец детей намеревается их забрать. А она сбежала.

Она продолжала пить пиво. Сидела рядом, прижималась ко мне. Я чувствовал

тепло ее тела даже через одежду. Куртка была ей чересчур велика, она куталась в нее, как в

одеяло. С легким хлопком открылась еще одна банка; я слышал, как шипит рвущийся

наружу газ.

– Ты ведь не обижаешь женщин, правда? – вдруг спросила она.

– Нет, – сказал я. И я был честен. Ну, почти. При определенных обстоятельствах я

бы мог, наверное… Но, в любом случае, без рукоприкладства.

– Кстати, меня зовут Хелен. А тебя?

– Эрих.

Мы пожали друг другу руки. Ее ладонь была мягкой и теплой. Я взглянул на ее

узкие брючки – явно сшитые на заказ, с характерными складочками, как будто она полдня

просидела в офисе. Не очень-то подходящая одежда для Аляски. Кроме сумки из

супермаркета у нее с собой больше не было ничего. Определенно, она не была похожа на

человека, собравшегося в дальнюю дорогу.

– В прошлый раз я ехала с дальнобойщиком, – похвасталась она.

Ну надо же.

– А я был пивоваром, – сказал я. – Работал на заводе «Лаки Лагер».

– Пила я такое. Хотя я пью любое, какое есть на полке.

А что, практично. Бери то, что есть на полке, и пей. Сведи множественность

вариантов выбора к тому, что первое подвернется под руку.

– Мне нужно по-маленькому, – сказала она.

Я остановился на ближайшем пригорке, на обочине. Она вышла и присела на

корточки прямо возле машины.

– У тебя есть туалетная бумага? – спросила она.

Я достал рулон пипифакса из бардачка, протянул ей в окно. Жутко неудобно

разгуливать с мокрыми ляжками.

– Мне тебя сам бог послал, – сказала она. Отличный комплимент всего лишь за

кусок туалетной бумаги.

Натянув брючки, она встала и теперь смотрела назад, на юг. В ту сторону, откуда

уехала. Потом снова села в машину, и я выехал на шоссе.

– Я оставила своих деток в Глендейле, – сказала она, открывая очередную банку.

Я бросил на нее короткий взгляд; она смотрела на дорогу. Я продолжил

поглядывать в зеркало заднего вида, высматривая лесовозы. Парни, что водят лесовозы,

могут сильно рассердиться, если вовремя не уступить им дорогу. Но в зеркале не было

ничего, кроме отматывающегося назад шоссе. Попутчица привалилась к моему плечу. Мы

въехали в городок под названием Элк.

– Есть охота, – сказала она.

Я подъехал к закусочной «Бакхорн». Высокая женщина, наряженная в бабушкино

платье, стояла за стойкой. Пока Хелен прихорашивалась в туалете, я заказал две порции

ежевичного пирога и мороженое. Женщина в бабушкином платье принесла заказ, она

прямо-таки лучилась улыбкой. Я и раньше бывал в этом заведении, ел их ежевичный

пирог. Они здесь сами собирают ягоды, сами пекут пироги. Женщина в бабушкином

платье подавала тарелки с гордостью. Я заметил несколько пятнышек ежевичного сока на

ее фартуке. Сборщица ягод.

Хелен присоединилась ко мне за столом. Села и жадно накинулась на пирог, как

будто даже не понимая его вкуса. Явно не истинный ценитель ежевичных пирогов. Вот что

с людьми делает голод. Пока я доедал свою порцию пирога, Хелен заказала себе борщ.

Принесли огромное глубокое блюдо свекольного супа, от которого шел пар. Она

склонилась над ним; я пошел в туалет. Сквозь стену туалета было слышно звяканье

тарелок в мойке, грохот передвигаемых по плите сковородок и кастрюль, человеческие

голоса. Типичный кухонный шум. Когда я вернулся в зал, Хелен сидела за столом и

смотрела в сторону стойки, где никого не было. Я оплатил счет, за обоих. Она продолжала

сидеть.

– Хочешь посмотреть на фотографии моих драгоценных деточек? – спросила она.

Полезла в свою сумку и достала оттуда потертое кожаное портмоне. Открыла его.

Стандартный набор непримечательных семейных фотографий, оправленных в пластик.

Она щелкнула пластиковым держателем, сказала:

– Вот они.

Выложила рядышком на стол две фотографии девочек лет семи-восьми. Ее

драгоценные были одеты в маечки: у одной была желтая, у другой – зеленая. У них были

индейские пронзительно-черные глаза, черные волосы, смуглая кожа. Если бы я

рассматривал школьный альбом, то вряд ли выделил бы их фотографии среди прочих. Но

сейчас фотографии лежали передо мной, специально вынутые из портмоне. Я смотрел на

девчачьи портреты. Их мать ждала от меня какого-то комментария. Я улыбнулся и сказал:

– Похоже, они настоящие красавицы.

– Мой муж – француз, – сказала она.

Это что, должно каким-то образом объяснить красоту ее детей?

– Сочетание индейской и французской крови – давно не редкость, – сказал я.

Для меня это был просто исторический факт, для нее – кровосмесительный брак. Я

посмотрел на ее лицо. Обратил внимание на пару намечающихся морщинок. У белых

женщин такие морщины появляются значительно позже. Я всегда связывал это с

условиями жизни. А она, похоже, об этом не задумывалась. Может, считала, что

высокородная французская наследственность поможет справиться с морщинами и

прочими невзгодами.

Случается, женщины выбирают себе пару из худших соображений.

– Видишь, – сказала она. – Они у меня не только красавицы. Они еще и умнички.

– Не сомневаюсь, – сказал я.

«Этот ее Генри, настоящий ли он француз? – подумал я. – Этот безработный

пьяница из Глендейла?» Как-то иначе я представлял себе французов.

– Роберта и Лиза, – сказала она, убирая фотографии в портмоне, а портмоне –

обратно в сумку.

Я оставил чаевые и вышел на улицу.

Мы поехали дальше на север. Мимо скал, иссеченных ветрами, изломанных

прибоем. Мимо сосен и кипарисов, чьи кроны сформировал морской бриз. Колеса

наматывали черную ленту асфальта, расстилавшуюся впереди.

Она снова взялась за пиво. Похоже, привычное для нее занятие – судя по тому, как

уверенно она держала банку и ловко прикладывала ее к губам.

– С ними все будет в порядке, – сказала она.

– Как думаешь зарабатывать деньги? – спросил я.

– Найду работу на Аляске, – ответила она. – Ну и соображу чего-нибудь по дороге.

Я подумал, что по дороге будут только грузовики.

Мы доехали до Мендочино, города художников, по большей части совершенно

безвестных. Зато, здесь не водилось пьяных индейцев. Миновали Мендочино и поехали в

сторону Форт-Брэгга, города рабочих.

Ветер свистел у нас в ушах, когда мы переезжали мост через реку Нойо. Хелен

допила последнюю банку пива.

– Постараюсь поймать здесь другую попутку, – сказала она.

Я остановил машину.

– Спасибо, – сказала Хелен.

Я подал ей сумку. Хелен вышла, захлопнула дверцу, помахала мне рукой на

прощание.

Она принялась голосовать, едва я отъехал. Водители машин и грузовиков должны

были видеть ее еще с моста. Она стояла с совершенно безразличным видом, как будто ей

было все равно, кто ее подберет.

2.

В хлам

Я задремал в придорожной канаве. Вернулся из Европы без гроша, теперь

добирался автостопом из Нью-Йорка в Сан-Франциско. Прошел час, может больше.

Автомобили с зажженными фарами проносились мимо. Некоторые я видел, некоторые –

проспал.

Я услышал, как взревел мотор грузовика, когда водитель сменил передачу.

Поднялся на ноги, снова пошел голосовать. Грузовик не остановился. И следующие за ним

– тоже. Я снова остался на дороге один.

Снова огни фар. Легковушка? Нет, это был раздолбанный пикап. И он затормозил

возле меня.

– Ну, не стой – залазь давай, пока не замерз, – сказал водитель пикапа.

Я сел в машину. В кабине играла музыка в стиле кантри. Мы ехали по крайней

правой полосе, слушали ковбойские песни. Нас обгоняли грузовики; их задние огни

уносились вперед, словно метеоры, исчезали вдали. Водитель пикапа покрутил ручку

настройки радиоприемника, потом вернулся на прежнюю волну. Я заметил в окно

указатель «Тексаркана». Убедился, что еду в нужную сторону, и снова задремал. Песни в

стиле кантри терзали мои уши. Неважнецкие колыбельные. Из-под полуопущенных век я

видел задние огни грузовиков, много огней…

– Я еду в Свитуотер, – сказал водитель пикапа.

– Годится, – ответил я.

– Я нефтяник, работаю на буровой. Последние пару недель вкалывал в две смены.

– Похоже, пора немного расслабиться.

– Нажраться в хлам, ты хотел сказать. Я намерен не просыхать, пока не уеду из

Свитуотера.

Он отхлебнул глоток пива, затем передал бутылку мне. «Пёрл лагер». Я тоже сделал

глоток, вернул бутылку обратно.

– Мне нравится бурить дырки, – сказал он.

– Может, я тоже когда-нибудь попробую.

– А что, присоединяйся. Пойдем в одну смену.

Наверное, следовало согласиться, но я должен был вернуться в Сан-Франциско. Не

то чтобы у меня была назначена дата, какой-то определенный срок. У меня ведь даже не

было постоянной работы. Но я должен был вернуться.

Мы проехали мимо месторождения. Мимо уродливых силуэтов нефтяных вышек. В

кабине гремела музыка кантри. Мы следовали за красными огнями, но они ускользали в

темноту. Водитель пикапа пьянел.

– Нравится мне это. Ты когда-нибудь напивался до полного беспамятства?

– Бывало.

– Служил?

– В морской пехоте.

– Я тоже. Сначала Пэррис-Айленд, потом отправили в Корею. Поганая была

заваруха.

– Я пошел служить уже после.

Взошло солнце. Он наклонил голову, вглядываясь в дорогу налитыми кровью

глазами. Затем все-таки опустил солнцезащитный щиток.

Мы остановились возле придорожного кафе. Мне пришлось как следует хлопнуть

дверцей, чтобы она закрылась. Водитель пикапа бесцеремонно ввалился в кафе. Никто не

удивился; заведение было как раз для людей его сорта, тут к такому привыкли. Подошла

официантка, у нее были рыжие волосы и скуластое лицо. Наверное, кто-то из предков был

мексиканцем. Ей было слегка за тридцать. Стреляла глазками, сложила губки бантиком. Я

был готов побиться об заклад, что она за милю учует нефтяника с тугим бумажником.

– Чего желаете?

– Стейк и яичницу – для меня и моего напарника.

– Кофе хотите, мальчики?

Мы кивнули.

– У меня есть уютная комнатка в подсобке, – шепнула она. Как-то чересчур долго

записывала заказ. Медленно произнесла: – Так… ладно. – И удалилась.

– Нипочем не пошел бы с ней в подсобку, – сказал водитель пикапа.

– Не стану осуждать тебя за это, – сказал я. – Знаешь, я до сих пор не спросил, как

тебя зовут.

– Эл.

– А я – Эрих.

Официантка вернулась с нашим заказом. Я, конечно, слыхал, что в Техасе готовят

большие стейки. Мне подали овальную тарелку, с одной стороны лежала поджаренная

яичница-глазунья из четырех яиц, с другой – здоровенный кусок мяса с подливкой.

Огромные кофейные кружки. Это Техас, Тотошка. Я был голоден, как волк, хотя ни за что

не признался бы в этом. Я не хотел, чтобы Эл подумал, что я – нищеброд.

Мы поглядывали друг на друга, кромсая свои стейки, затем принялись орудовать

вилками, отправляя кусочки мяса в рот. Словно ни он, ни я, не хотели показаться

чавкающими животными. Мы сдерживались изо всех сил, чтобы соблюсти видимость

приличия. Вскоре на тарелках не осталась ничего, кроме нескольких косточек и остатков

яичницы.

– Еще кофе, мальчики? – спросила официантка.

– Я под завязку, – сказал Эл.

– Техасский стейк и яичница – это сила, – сказал я.

– А кофе? – спросил он.

Я промолчал. По-моему, Эл и не ждал от меня ответа. Он расплатился с

официанткой, оставив ей щедрые чаевые.

– Славно закусили, да? – сказал Эл, когда мы возвращались к пикапу.

– До отвала, – сказал я. – Грех жаловаться.

– Давай-ка сгоняем и возьмем себе парочку полдюжин.

Мы купили две упаковки по шесть банок пива, забрались в пикап и принялись

хлестать пиво.

– По-моему, я снова в говно, – сказал Эл.

Мы пили. В пикапе изрядно пованивало; мы потели в душной пивной атмосфере,

обоим давно следовало помыться. На дороге были видны грязные следы от колес