Читаем Прости нас, Нат онлайн бесплатно

Caroline Hardaker

Composite Creatures

Есть вещи, которые я помню в точности. Закрываю глаза и отчетливо вижу, как лепила в школе стегозавра из пластилина, как лазала с мамой по каменным стенам и приступкам у изгороди, как взбиралась на крышу обсерватории, рука об руку с Люком, когда мы искали хоть искорку жизни в черном космическом смоге. Так и вижу благоговейную улыбку у него на лице, озаренном зеленым светом Луны, и взгляд, устремленный в космос, – явный признак страсти к древностям. К прежним порядкам. Звезды так сияли, что даже звенело в ушах – словно вдребезги билось стекло. Никогда больше не были столь ослепительными.

Но то, что я так явственно могу переживать эти мгновения, еще больше меня убеждает – я все это выдумала. Я проигрываю эти воспоминания у себя в голове, и всякий раз мамины реплики – или слова Люка – меняются. Каждый раз их слова согревают, на душе становится легче. Изредка они задевают за живое. Но и тогда я в глубине души ощущаю удовлетворение, ведь я все-таки понимала, что была неправа. Как это назвать?

Какая разница, настоящие эти воспоминания или нет? В них всегда можно уйти, как в темное покойное место. Мы же все этим грешим? А куда уходите вы?

Когда-то давно мама рассказывала, что во времена ее молодости небо по весне и по осени наводняли стаи перелетных скворцов, зябликов и даже чаек. Большие серые и белые глашатаи моря. Я слушала их крики в записи – что-то среднее между сиреной маяка и плачем ребенка. Иногда я закрываю глаза и представляю себе, как сотни чаек носятся врассыпную в небесной синеве и что-то кричат друг другу вразнобой. Призраки, наводнявшие небо. Крик стоял, наверное, как при апокалипсисе.

Многие годы мама собирала упавшие перья в саду, на крыше, в сточных канавах. Она была готова опуститься настолько низко, насколько нужно, и не гнушалась хлюпать по склизким лужам грязи, выуживая оттуда очередное сокровище. Она, как могла, промывала перья и помещала в рюмки для яиц, расставленные на полках между книг. «О них теперь только в сказках услышишь», – шептала она, показывая мне, какая птица сбросила какое перо. Вот это сова-сипуха. А это ворон. Но с таким же успехом она могла бы перечислять динозавров – у меня все равно не получалось их представить. Все иллюстрации в маминой энциклопедии были совершенно плоскими, двухмерными. Как-то раз мы сидели на садовой изгороди, и тут у нас над головой на ветку села птица, издав невероятный звук, вроде приглушенного свиста. Я никогда еще таких не встречала, у нее было пухлое серое тельце и полосатый животик, но мама только посмеялась и обхватила мое лицо руками. «Это, надо думать, кукушка? Маленький пестрый принц. Будто слышно, как крутятся шестеренки». Я почувствовала, что меня дурачат, и даже не взглянула наверх, на этот обман, хотя и прислушалась к тиканью часов, которых не было. Может, мама слышала то, чего мне было не дано.

И все же я возвращалась к маминой коллекции перьев, поглаживала их, пропуская шелковистые опахала сквозь пальцы. Было в них что-то отталкивающее, но мама побуждала меня пробовать их на ощупь. Меня это сбивало с толку. Перо еще живое или нет, ведь оно уже отделилось от птичьего тела? Мне хотелось втыкать их острые очины в кожу и размахивать на ветру руками, как крыльями. «Будь осторожнее, Нора, – шептала она. – Они очень хрупкие. А вдруг мы больше таких не найдем?»

Хотела бы я знать, что творилось у нее в голове. Я чувствовала их, ее мысли, во всяком случае – их зыбкий образ. Она же была моей мамой. Но то, о чем она говорила, что доставала из своих загадочных ящиков, – это были вещи из другого мира. Она искала в небе то, что было мне неведомо. Вечно ходила с биноклем – тяжелой черной штукой в прошитом кожаном футляре. Мама любила сыпать ошеломительными фактами: «Когда я была маленькой, небо было сплошь усыпано алмазами, но их можно было увидеть только ночью», или «Мы с твоей бабулей любили, лежа на спине, смотреть, как летят по небу пушистые облака. В них можно было угадывать разные формы, и если задать небу вопрос, оно иногда предсказывало будущее». Чем больше сказок она рассказывала, тем меньше в них верилось, и я легонько пихала ее руками в живот и говорила: «Ты все выдумываешь, скажи правду». Но мама только качала головой, так что рыжие кудри падали ей на лицо, и говорила мне, что это истинная правда, она все видела своими глазами. Как-то вечером она мне сказала: «Раньше луна была белая-белая, прямо как жемчужина». Я не знала, что такое жемчужина, и это, кажется, ее огорчило. Она притянула меня поближе и приложила к моим глазам бинокль. «Смотри, Нора. Вон туда, наверх, в темноту. Вдруг птицы вернутся. Все может быть».

Не знаю, верила я ей или нет. Птицы просто взяли и исчезли, как будто по своей воле. В новостях многие годы выдвигали разные сумбурные предположения – изменение климата, отсутствие мест, пригодных для обитания, неполадки в экосистеме. То, что земля и небо заросли пластиком. Помню, когда я была маленькой, по телевизору рассказывали о программах постройки скворечников и самодельных флигелей на территории деловых предприятий. В детских передачах были сюжеты, в которых ведущие показывали, как своими руками построить домик для жучков или кормушку для птиц из сосновой шишки; правда, я не слышала, чтобы кому-то удалось устроить гнездовье. А потом я открыла для себя новый мир в мамином бинокле и спросила у нее, когда все это началось. Когда вся дикая фауна растворилась в воздухе и почве? Но она только выглянула в окно и сощурилась на сероватое небо. «Это произошло не сразу, – сказала она. – Но мы ничего и не замечали, пока они совсем не исчезли».

Мама пыталась меня убедить, что чудеса случаются и удивительные вещи поджидают нас на каждом шагу. Но даже тогда я только кивала и вежливо улыбалась, чтобы ее подбодрить. Никогда не понимала, зачем людям так нужно верить в то, чего никто не видит.

Как будто одной реальности недостаточно – им все время нужен трепет тайны. Когда мы с Артом еще только начинали встречаться, он всегда выкидывал что-нибудь неожиданное. На наше первое свидание он пригласил меня на ужин во французский ресторан «Ля Фолим»[1]. Я очень долго провозилась, перемерила кучу нарядов и в конце концов остановилась на штанах цвета розового золота и черной шифоновой рубашке, слегка прозрачной.

В тридцать один год я уже задумывалась, не слишком ли открытую одежду я ношу для своего возраста, не сочтут ли это признаком отчаяния. Я ощупала свои формы, повторяя, как мантру: «Я отлично выгляжу, я отлично выгляжу». Даже определившись с нарядом, я продолжала суетиться. Сначала я надела рубашку навыпуск, как обычно, но что-то было не так. Попробовала ее заправить, но я терпеть не могу, когда чувствую себя скованно. В конце концов я расстегнула три нижние пуговички и завязала концы бантом. А шифон уже лип к телу. Мои волосы (в лучшем случае – пушистый каштановый колтун) с необычной скромностью были уложены набок с помощью золотой треугольной заколочки. Я придала коже бронзовый и персиковый оттенок, словно я драгоценный дар. Случайно поймав свое отражение в зеркале, я с трудом узнала себя и сдержала желание стереть с лица всю эту штукатурку. Может, это и к лучшему, что я себя тогда не узнала. То была новая я, чистый лист. Может, это и есть наряд, который я искала.

Я взяла такси до ресторана; щеки горели от стыда, так сильно я опаздывала. В какой-то момент я опустила стекло, чтобы немного остыть, и в нос ударил едкий запах. В этом районе города просто ужасно. Как же я забыла про духи? Дура. Вся надежда была на то, что в ресторане – первоклассный очиститель воздуха и в избытке ароматических свечей. Я подняла стекло, обмахиваясь сумочкой, но снова обо всем забыла, взглянув на часы. Первое впечатление очень важно. Хотя, пожалуй, мое опоздание сыграло свою роль: я так отчаянно спешила, что это отвлекало от мыслей, как у меня колотится сердце, и от нарастающей паники, вставшей комом в горле.

Я влетела в ресторан, не думая о том, как я выгляжу или догадаются ли остальные посетители, зачем я здесь. Арта я сразу приметила, он сидел за столиком в дальнем углу ресторана; на столе перед ним, прямо между столовых приборов, лежало кожаное портфолио, словно Арт им собирался отужинать. Тисненый бронзовый анкх[2] и буквы «И. Г.» на обложке сверкали в свете свечей.

Я ловко огибала столики, занятые друзьями и любовниками, что льнули друг к другу, обнажая зубы и проливая вино, и наконец добралась до нашего. Увидев меня, Арт подскочил, пальцы на правой руке у него слегка дрожали, и он накрыл левой рукой правую.

– Прости, Артур, я…

Он не дал мне договорить, заключив в объятия.

– Не волнуйся, ты прекрасно выглядишь.

Я обняла его за плечи, согнувшись, и мои руки повисли, как у марионетки. Я понимала, что я немного выше ростом, и локти неловко болтались, пытаясь отыскать место, где им удобно, но нащупывая лишь пустоту. Наконец я положила руки ему на лопатки, остро сознавая, что они будто веером легли ему на спину.

Мы сели, и я увидела перед собой бокал красного вина. Я взяла его за ножку и немного отпила, от сухой и мшистой текстуры вина вязало во рту. Арт тоже поднял бокал и романтично потягивал из него, не спуская с меня глаз. Он был подстрижен куда короче, чем тогда, в зале ожидания, где я наблюдала за ним. В тот раз у него уже намечалась бородка, а теперь он был так чисто выбрит, что подбородок и щеки казались фарфоровыми. А он не разобьется, если я прикоснусь к нему? Может, всё развалится? Как только я села, он схватил меня за руку и крепко сжал её. Ладонь у него была сухая и податливая, совсем не похожа на фарфор.

Нет, ничего не развалится. Уж я об этом позабочусь.

И тут случилось страшное. Я только пришла, а сказать было уже нечего. Язык впустую ворочался во рту, будто что-то искал – что угодно, лишь бы заполнить разверзшуюся пропасть, пока еще не поздно. Я совершенно и бесповоротно впала в ступор. Глаза у Арта были большие, и под его обезоруживающим взглядом я только о том и думала, какая у него бледная кожа, даже бледнее моей, и какие на ощупь его волосы. Колючие, наверное, как щетина. Уж точно не мягкие. Так прошло несколько секунд или, может, минут – но по ощущениям, пролетели годы, а я все никак не могла приземлиться.

Арт улыбнулся, обнажив ровные белые зубы с небольшой щербинкой между резцами размером с ребро копеечной монетки. «Я это предусмотрел». Он запустил руку под стул и, поднявшись, экстравагантным жестом протянул руку вверх, медленно опустив на голову миниатюрный желтый праздничный колпак с пушистыми флуоресцентными помпонами.

– С днем первого свидания! – пропел он, торжественно раскинув руки.

Я рассмеялась, и бордовые капельки брызнули у меня изо рта, который я тут же прикрыла руками, будто его и нету вовсе. Арт достал из-под стула вторую шляпу, на этот раз в форме лодочки с длинными кистями вроде лошадиных хвостов на обоих концах. Он сунул шляпу мне в руки.

– Я подумал, это разрядит обстановку. Подыграешь?

Ужаснувшись, я растерянно взяла ее за кисточку. В ресторане все и так уже, наверное, пялятся.

– Я…

– Не бойся, надевай!

В итоге я надела шляпу не потому, что хотела, а потому что так мы могли сойти за настоящую пару, которая празднует день рождения или годовщину. И другие посетители будут шептаться: «Они, наверное, давно знакомы. Иначе они бы так не выпендривались, да?» Я тоже улыбнулась Арту, как будто это все – ради него, и только малая толика смущения сквозила в моей улыбке. И знаете что? Как только я натянула эту шляпку, что-то изменилось. Я даже перестала следить за чужими взглядами, и эта возмутительная шалость затмила нашу с Артом смутную предысторию. Мы в хорошем смысле отгородились ото всех остальных. Стали той самой шумной парочкой, которую все старательно игнорировали. Гениально. Так у нас появилась первая смешная история. Помнишь те шляпки, милый? Расскажи им про шляпки!

Арт отодвинул портфолио на край стола, не открывая, так что свое я решила даже не доставать. Все вдруг встало на свои места, и мы весь вечер провели в одном ритме, рука об руку, не замечая течения времени. Он немного рассказал мне о своей семье в Висконсине и о том, как лет в двадцать переехал в Нью-Йорк, подальше от своих земляков. Он не вдавался в подробности, и когда я стала расспрашивать, он просто покачал головой и отпил из бокала. Не то чтобы Арт избегал разговоров, но, как я поняла, он считал свою американскую жизнь делом минувшим. В Англии он жил всего пару месяцев, но создавалось впечатление, что он твердо решил порвать с прошлым. Он сказал, что так «проще». Так что мне достался Артур, не обремененный грузом прошлого, и это не могло не радовать. Никаких лишних хлопот.

Я все время за ним наблюдала. В разговоре я заметила у него странный тик – теребить мочку уха каждый раз, когда он обрывал предложение, а еще он начинал искоса поглядывать на меня, если я болтала больше двух минут подряд. За ужином он избегал касаться приборов зубами или губами и только закидывал еду в рот. Слушал он меня с широко открытыми глазами, слово белками глаз он лучше слышал.

Наш маленький столик был расположен перед огромным аквариумом, который доставал до потолка и тянулся во всю стену. Стекло было толщиной с кирпич и издавало глухой стук, если Арт касался его костяшками пальцев. На уровне глаз среди водорослей вился косяк рыбок гуппи с искристыми хвостами, и рыбки, пятнистые, как далматинцы, сквозь мглу аквариума плыли за моим пальцем, который двигался по ту сторону стекла. Мы выбрали себе по рыбке. Арту полюбилась белая гуппи с голубоватым отливом, он назвал ее Буревестником, а мне понравилась самка коричневого сома, которая копалась в песке, распустив кошачьи усы; морда у нее была, как у выдры. Она одна плыла не спеша, и я сумела рассмотреть крошечные швы, набухшие стежки, благодаря которым она не рассыпалась на части.

Подходящего момента обменяться портфолио так и не представилось, поэтому мы решили оставить это под конец и забрать их домой, чтобы почитать на досуге и обсудить на следующем свидании. Меня это даже воодушевило, хоть я и не сказала этого вслух, но так я хотя бы не обмирала от страха раскрыть неизбежное. Вот бы мы все могли так же отсутствовать, когда стоим обнаженными в первый раз посреди чужой комнаты.

На удивление, решить, что включать в портфолио, оказалось легче, чем определиться с нарядом на вечер. Компания «Истон Гроув» прислала мне официальный список с инструкцией, но мне он не понадобился. Я как будто заранее знала, что от меня потребуется, да и выписать все на бумагу оказалось проще, чем пережить.