Читаем Прощёное воскресенье онлайн бесплатно

Мудрость соблюдает в целомудрии: когда мудрость

войдет в сердце твое, тогда рассудительность будет

оберегать тебя, дабы спасти тебя от жены другого, от чужой.

Дом ея ведет к смерти.

Ветхий Завет, Притча Соломона

Прошло уже более двадцати лет с тех пор, как я оставил службу на Кавказе и с семьёй из Кисловодска перебрался жить в Рязанскую губернию, в имение моей жены Марии Григорьевны Головиной, а воспоминания о прошедшем времени, словно клеймо на челе, не отпускают, словно бич преследуют и не дают душе моей покоя.

Позвольте рассказать вам историю мою, историю несчастного человека — раба любви, раба распутства. О целомудрии тогда я и не помышлял и мудрость в сердце не впускал: за счастье считал женщин да пьяные офицерские кутежи.

Все началось с того, что я был назначен помощником полкового командира Григория Петровича Головина, полк которого дислоцировался в Ставропольской губернии. Отпраздновав свои двадцать четвёртые именины, уже в начале июня, распрощавшись с матерью и отцом, из Одессы я отправился в Ставрополь. Тогда наша семья жила в поместье Малинцы недалеко от родного города. Брат мой, Кирилл Павлович, уехал незадолго раньше меня в город Моздок Терской области, где вскоре будет убит горцами, так и не оставив после себя потомков. Долго будут горевать отец и мать, сильно его гибель ослабит их здоровье, но это всё потом… Отец же не возлагал на меня больших надежд, считая безрассудным и ненадёжным, а мать любила, любила вопреки всем моим порокам и себя винила прежде, что таким я уродился.

Итак, 15 июня 1874 года, вечером, я прибыл в Ставрополь, поступил в расположение. Находился я тогда при топографическом отделении действующей армии, занимавшейся сбором различного рода статистических сведений. В конце июня пришёл приказ о причислении меня в геодезический отряд для съёмки горной местности. А в начале июля кавказское армейское командование разработало план-маршрут восточной части черноморского побережья, согласно которому я, получив задание от руководства, отправился в бухту Туапсе, юго-восточной части мыса Кадош. И какого было моё удивление, когда вместо броненосного судна, я увидел старенькую торговую шхуну. А для защиты от морских горских пиратов — у меня всего лишь револьвер. «Не густо», — подумал я, а что делать, хоть с 1870 года Россия и сняла с себя ограничения в военном кораблестроении на Чёрном море, но никакой боевой флотилии там не имела.

В день отплытия погода стала портиться, лёг густой туман, странное чувство тревоги одолевало меня. Поднявшись на борт судна, я, в качестве вахтенного начальника двухмачтовой шхуны «Азов», вступил под командование капитана-лейтенанта Фёдора Пархоменко, человека знающего своё дело. Мы быстро нашли общий язык, он проводил меня в каюту, где я и расположился. Странный, отвратительный запах стоял там — как следствие бесцеремонности и халатности, царивших тогда на данных судах. Осмотревшись вокруг, одно обрадовало меня, что путешествие моё будет недолгим. Взяли мы тогда курс до Сочи. Там, в порту, я и должен был сойти, а шхуна следовать дальше, до Сухуми. Пока я располагался и привыкал к своему новому убежищу, сверху послышалась какая-то непонятная возня, гортанный говор вперемешку с криками. Я быстро поднялся наверх судна. Всё офицерство и команда были уже там. На палубе передо мной стоял молодой черкес, который с матросом чуть ли уже не дрался; позади, в темноте и тумане, я углядел чуть заметно мелькающие тени и услышал уставшие и отчаянные женские голоса, — это были пленные черкешенки, которым предстояла дальняя дорога до Константинополя, где молодых девушек раскупали богатые люди. У горцев издревле практиковалось отдавать за хороший калым своих юных дочерей, а у девушек появлялась надежда на богатую жизнь в доме паши, а то и в гареме самого падишаха. Девушки были очень юны, самой молоденькой едва было четырнадцать. Тогда, тёмной ночью, я насчитал их около трёх десятков. Глядя на их измученные и жалкие лица, поручил выделить им помещение в кубрике. Двое из трёх горцев сопроводили женщин и остались со своими единопленницами, а последний, который более-менее владел русским, продолжил спорить с матросом Гнедым. Позже я выяснил, что его не устраивала взимаемая плата за перевоз пленниц, которая несколько возросла.

Русские часто брали на себя перевозки подобного рода товара за хорошую плату, а на обратном пути следили, чтобы не шло в Россию турецкое огнестрельное оружие, которое могло попасть в руки горцам-абрекам для оказания сопротивления нашим войскам. Утрясся спор, я вступил на вахту, к одиннадцати часам матрос Иван Гнедой должен был меня сменить. Я долго бродил по судну, то всматривался во все потаённые места транспорта, то обращал взор на небо, потихоньку затягивающееся тучами, сквозь которые еле виднелся молодой месяц, а позже и совсем затянуло так, что не видно было ни звёзд, ни луны. На судне стояла глубокая тишина, кругом все застыло, и было ощущение, будто и время остановилось, а на душе всё равно лежало тяжёлое чувство.

Гнедой пришёл чуть раньше, немного побеседовав с ним, я отправился в свою каюту, от усталости, переизбытка чувств и событий быстро заснул глубоким непробудным сном.

От береговой линии наша шхуна находилась примерно в двадцати милях, когда уже к часу ночи море начало волноваться и судно все сильнее раскачивалось на волнах. В мою каюту, надрывая горло, ворвался боцман Григорьев. Спросони я не мог разобрать, что он кричал, но потом громко послышалось:

— Константин Павлович, скорее наверх, тонем.

— Как тонем? Всё ж было исправно, всё было хорошо, я лично проверял.

Но Григорьев с искаженным лицом смотрел на меня и продолжал кричать:

— Некогда разбираться, спасаться надо.

Я кинулся наверх, мысли словно змеи клубились в моей голове: «Женщины! Открыть кубрик». А вода все прибывала, вся нижняя часть уже была практически заполнена. Крики оглушали, всё было словно во сне, будто не со мной. Девушки начали прыгать в воду. Кто спасся, а кто нет, я уже не отдавал отчёт. Прыгнул я один из последних, за малым не затянуло вместе со шхуной. Усилившиеся волны сбивали ритм, устал, сердце, словно птица, стучало в груди. «Успокойся, Костя, успокойся, — говорил я себе, — спасение утопающих — дело рук самих утопающих». На ум приходили самые что ни на есть мудрые мысли. Море наполнено было людьми, ещё живыми и уже мёртвыми, а спустя несколько дней оно одарит землю утопленниками и утопленницами со шхуны «Азов» — практически все девушки тогда погибли.

Оглядываясь вокруг, я пытался искать направление к берегу, стал вспоминать, анализировать. Как вдруг почувствовал, что рядом со мной что-то барахтается, обессиленное, готовое сдаться перед силой воды. Проплыв несколько метров и нырнув, я ухватился рукой за длинные волосы и вытащил на поверхность девушку, она глубоко задышала, не успев ещё наглотаться воды. Движения её были хаотичны, она хваталась за меня, и я несколько раз уходил с головой под воду. Вырвавшись из её рук, я отплыл, выругался бранными словами и опять приблизился, схватил ее за шею, держа голову на поверхности. Девушка притихла, слушалась уже покорно. Проплыли мы некоторое расстояние на спине, я придерживал ее тело. Силы стали потихоньку оставлять меня, надежда выплыть к побережью умирала. Близился рассвет. Кругом морская гладь без края и границ. «Неужели это конец», — подумал я, как вдалеке заметил слегка заметную горную возвышенность. Девушка затрясла мои плечи, показывая рукой вперёд, и тут я понял: спасены! Уже не помнил, как доплыли мы до берега, но как только я почувствовал землю под ногами, упал навзничь в беспамятстве.

Как долго я был без сознания — не могу сказать. Спасённую девушку и не надеялся увидеть, да и было всё равно. Как можно скорее нужно было выходить на русские редуты, ведь здесь, на береговой линии, много было скрывавшихся в лесу абреков, часто нападавших на торговые суда.

Открыв глаза, осмотревшись, увидел горянку рядом. Девушка лежала, поджав под себя ноги, прижавшись спиной ко мне. Долго я рассматривал ее — красива, белолика. Почувствовав, что на неё смотрят, подскочила, прикрывая оголённое тело, испугалась. Я начал было говорить, но понял, что она не понимает, жестами показал ей, что идти надо, что она свободна. Я собрался с силами и поплёлся к лесу. Усталость и голод мучительно одолевали. Пройдя вёрст пять, оглянулся, моя спасённая черкешенка еле поспевала за мной, спотыкаясь о коряги. Жаль мне её стало, подождал, взял за руку, и пошли вперёд. К вечеру вышли к дороге, и, увидя бабичевский памятный крест, я вздохнул с неким счастливым облегчением, а вскоре на горизонте появилась станица казаков-черноморцев.

Вечер был тёплый, я сидел за столом с казаками, горянка моя на кухне хлопотала вместе с хозяйкой. Долго думал, что с ней делать, хотел было оставить в станице у казаков, но как узнала — взмолилась не бросать её.

— Да куда ж я тебя возьму, я ж офицер, при армии живу, — вздыхая, объяснял ей. А она всё плачет «не бросай», умоляюще смотря на меня своими большими зелёными глазами. Звали мою черкешенку Мэзхъан, позже я только узнаю, что за зелёные глаза нарекли ее хозяйкой леса. «Вот чудачка», — подумал я. Шла бы к отцу, к матери, а она за мной увязалась, может, казаков боялась.

Прожили мы в станице чуть больше месяца, пока я ждал приказа ехать в Пятигорск, куда направил тогда меня полковник Головин. Решено было ехать ей со мной, а там — по моим размышлениям — разыскать её родню и вернуть: тяжело мне с ней, не хотелось вешать себе обузы, ведь любил я свободу больше всего на свете.

В начале сентября прибыли в Пятигорск. Ехали мы тогда на перекладных. Стояло бабье лето: жара, духота, трава выжжена солнцем, на дорогах пыль столбом от проезжающих мимо экипажей. Столичные курортники и дачники ещё не разъезжались, раненых офицеров и солдат, поправляющих здоровье на водах, было в этом году полно, поэтому для меня стала настоящая проблема снять меблированную комнату для Мэзхъан. Но благодаря Алёхину, моему сослуживцу и товарищу, у подножия горы, на задворках города, мы всё-таки нашли хатёнку, где пожилая вдова согласилась выделить для моей горянки комнату, которая оказалась небольшая, но чистая, и я остался доволен. Заплатив на месяц вперёд, я и Алёхин направились в гарнизон.

Пятигорск оставит в моей памяти самые яркие и в тоже время гнусные впечатления моей распутной и беспутной жизни, ведь этот небольшой город, получивший свое название от величественной горы Бештау, всегда был приманкой и местом сосредоточения самых изысканных и избалованных красавиц. С головой я ушёл и принимал как должное всё богатство соблазнов этого романтического городка, совсем забыв свою горянку, приходил за полночь весел и пьян. Она каждый раз дожидалась, но, когда я вваливался в дверь, поднимала уставшие зелёные глаза и прожигала ими меня, словно молниями. Я молча ложился спать, а утром каждый раз обнаруживал её с противоположной стороны кровати у себя в ногах; тихо, не будя её, уходил в расположение и мог не появляться по нескольку недель.

Начало зимы выдалось совсем без снегопадов, дождей и заморозков. Мы сидели в казарме и играли в карты, как вдруг отворилась дверь, и прапорщик Белозеров, отсалютовав, обратился ко мне, сказав, что полковник Головин ждёт меня у себя. В срочном порядке, из-за участившихся набегов горцев в районе Карабулака, нам необходимо было группой офицеров и солдат исследовать Учхутские горные кряжи, выйти незамеченными в ущелье между горами Сулгуты и Сунжи-корт и вдоль реки Сунжи спуститься к Карабулаку, нанося на карты важные объекты горной местности, окрестности и броды.

Попрощаться с Мэзхъан я не успел, оставил деньги за комнату Алёхину в случае, если не вернусь вовремя.

Из Пятигорска мы выдвинулись рано утром третьего декабря 1874 года, а к вечеру пятого числа уже были во Владикавказе. Получив приказ, задание и зимнее обмундирование, мы направились дальше к Учхутским возвышенностям. На пятые сутки вышли к ущелью. Густой туман мешал видимости, но время терять было нельзя, ведь предстоял ещё переход через брод. Внезапно вспыхнул ряд дымков, вражеские пули стали пронзать моё тело, — горцы появились, словно черти из-под земли, — мы были в окружении. Огонь в лесу не умолкал, я лежал на опустевшей тропе один с двумя телами убитых солдат. Уткнувшись лицом в землю, ещё в сознании, я чувствовал запах гари и кислый привкус крови. Мысли мои были тогда не об отце и матери, единственное, о ком я думал, — была моя черкешенка: «Нет у неё никого кроме меня». Первый раз в жизни я вспомнил о боге — да разве молодым свойственно его помнить, бог нужен старикам, чтобы в мир иной не страшно было уходить. Я прошептал тихо: «Прости, боже, раба своего, только выжить помоги, не дай сгинуть в этих диких краях». Очнулся уже в госпитале во Владикавказе, раны были не смертельны, но сильно ослабили меня. Пробыв ещё неделю на койке, я стал просить военврача отпустить меня в расположение, но на все мои просьбы получал отказ, и ещё две недели пробыл во Владикавказе.

Алёхин, как и обещал, оплатил на месяц вперёд комнату, но по его лицу и разговору с хозяйкой Мэзхъан поняла, что со мной случилась беда. Всё это время она жила в неведении жив я или мёртв.

Вечером в конце января я прибыл в Пятигорск. В расположение штаба я не явился, а направился к домику у подножья Машука, где должна была ожидать меня моя горянка. Обойдя палисад, поднявшись по деревянным ступенькам, я вошёл на веранду, тихо постучался в дверь, открыла Мэзхъан. Увидев меня, лицо её изменилось, тело стало бить дрожью, а большие зелёные глаза наполнились слезами, она упала мне в ноги, стала судорожно целовать мои руки. Я, взяв под локти, поднял её.

— Не надо, Мэзхъан, — тихо прошептал. Но, встав на ноги, она стала покрывать поцелуями моё лицо и шею. Крепко сжав её, я впервые поцеловал мою черкешенку.

С тех пор мы с ней стали жить как муж и жена. Я часто сбегал с гарнизона и всё своё свободное время проводил с ней.

Это не осталось без внимания полковника Головина. Он всё чаще стал отправлять меня с поручениями в Кисловодск, где жила его дочь Мария Григорьевна, рано овдовевшая и бездетная.

Как-то вызвал меня полковник к себе и говорит:

— Константин Павлович… Костя, зачем я тебя собственно позвал-то, а вот по какому делу…