Читаем Прощальный ужин онлайн бесплатно

Мы возвращались из долгого плавания.

Наш теплоход, вспенив винтами воду, сам, без помощи буксира-кантовщика, отвалил от причальной стенки. И то, что было берегом, к чему мы привыкли за время стоянки в порту, стало мало-помалу отдаляться. Стали отдаляться другие корабли, бывшие все время рядом; качнулись и поплыли вдаль дома, стоявшие вдоль набережной; серые ступени лестницы, ведущие на вершину холма, к королевскому дворцу, ожили, завертелись, словно кто-то крутил их. Басовито гуднув, наш теплоход приспустил шведский флаг; пароходы стоящие у стенки, ответили на его прощальный гудок, и над гаванью тоскливо раздалась перекличка сирен.

Пока мы, пассажиры, столпившись на корме, смотрели на отдаляющийся город, теплоход вышел в фиорд и добавил скорости. Палуба, словно живая, подрагивала от винтов, пенилась вода, оставляя за кормой сине-зеленые буруны. Было чуть-чуть грустно, что путешествие наше заканчивается, и вместе с тем радостно: завтра мы будем дома!

День погасал. В лучах вечернего солнца светились бока цистерн — хранилищ горючего. Эти серебристые дирижаблеподобные цистерны с надписями «Esso» стоят на самых видных местах почти во всех портах, где мы побывали; стояли они и тут, по берегам скалистых шхер, и теперь светились. Светились и фермы телевизионной башни и фасады домов, норовивших взобраться повыше, на вершины холмов, покрытых лесом, и крылья чаек, летящих в высоте. Светилось все, что было наверху; но тут, в фиорде, день уже погас. Было тихо, покойно; в воде отражались ярко-красные крыши домов, зеленые кущи деревьев, белые паруса лодок.

Лодок было множество — и ни одной моторки. Люди в лодках никуда не спешили. Женщины и девушки в купальниках и легких платьях, мужчины, обнаженные по пояс, сидели за столиками, стояли, прислонившись к мачтам, махали руками, провожая наш теплоход, деловито обгонявший их крохотные яхты и швертботы. Когда мы плыли сюда, в Стокгольм, я не заметил такого скопления парусников.

— Что-то их очень много? Больше, чем чаек? — спросил я своего друга, Ивана Васильевича Дергачева, который стоял рядом со мной.

— Сегодня суббота… — не очень охотно отозвался Иван Васильевич. — Умеют, черти, жить! — восторженно добавил он. — На выходной все улепетывают за город. И посмотри, посмотри! — указал Дергачев на лодки. — Все парочки!

Я посмотрел на лодки: да, парочки. На многих яхтах были оборудованы каюты; ветер трепыхал легкими шторками. На столах — в каютах и в открытых люках — виднелись корзины с яствами и яркие термосы.

— К морю плывут… — обронил я.

— Тут и без моря много укромных уголков, — Иван Васильевич смотрел, не отрываясь, на берег, изрезанный скалами, заливами и полуостровами. Лицо его — загорелое, в рыжих пятнах конопатин — было неулыбчивым, сосредоточенным. Что-то поразило меня в этом лице, знакомом мне до последней морщинки, и я попристальнее вгляделся в Ивана Васильевича.

С Дергачевым я знаком недавно. Мы подружились в этой поездке. Подружились как-то сразу, с первого дня, и я очень рад, что судьба свела меня так близко с этим человеком. Наша дружба скрасила длительное плавание. Когда путешествуешь на пароходе, то в силу оторванности от земли, от людей, к общению с которыми ты привык, особое значение приобретает твое новое и самое близкое окружение: товарищи по каюте, застольники, знакомые, с которыми ты общаешься на палубе. Если это интересные люди, то ты обогащаешься, узнаешь что-то новое; если нет, то твое пребывание на пароходе становится в тягость и ты томишься, считаешь дни, которые тебе осталось провести на корабле.

С Дергачевым мне не было скучно. Я не могу теперь объяснить, почему мы так быстро с ним подружились. С виду Иван Васильевич грубоват и нескладен. Он невысок ростом и притом сутуловат, поэтому костюм на нем кажется мешковатым, словно бы с чужого плеча. Лицо, я уже сказал, конопатое; руки большие, с корявыми, плохо гнущимися пальцами. Но зато когда он улыбнется, то лицо его как-то сразу преображается.

Иван Васильевич улыбался, как говорится, во весь рот. При этом хорошо видна была щелочка между двумя передними зубами — словно в заборе выдернули тесину. Он знал, что щербина его не красит, и все же, не стесняясь, без конца улыбался: не так чтоб уж совсем беспричинно, но чаще, чем все другие. А когда Иван Васильевич улыбался, то лицо его — шершавое, в рыжих пятнах конопатин — становилось таким добродушным, что, ей-богу, с первого взгляда я подумал даже, что видел где-то этого Ивана, и там же, в «Метрополе», где мы получали билет на теплоход, я запросто подошел к нему и, не зная, как завязать разговор, спросил у него, в какой каюте он едет.

— А шут его знает! — засовывая проездные документы в нагрудный карман пиджака, отвечал Дергачев. — Я не поглядел. Куда-нибудь определили. Небось мне хорошее место не дадут.

— Почему? — удивился я.

— Не знаю. Просто я невезучий, — отвечал он. — Хорошую надо выколачивать, а у меня не такой характер. Да и времени нет, чтобы этим делом заниматься. Меня, может, и в поездку-то еще не отпустят. Еще нет приказа об отпуске. Поеду сейчас к Кочергину, покажу ему билет, может, отпустит. А бумаг-то! Бумаг-то! — добавил Иван Васильевич, улыбаясь, вернее, показывая мне щель в заборе.

Я тоже проверил свои документы, и мы вышли из «Метрополя». Нам было по пути, и теперь я не помню, о чем мы говорили, пробираясь сквозь толпу к метро. Кажется, я узнал лишь из разговора, что Дергачев — бригадир строительной бригады, вот, пожалуй, и все. Но этого было достаточно, чтобы выделить Ивана Васильевича: когда-то, давным-давно, еще до войны, я окончил строительный техникум и с той поры неравнодушен к строителям.

В Ленинграде, на палубе теплохода, мы встретились уже как старые приятели. Я обрадовался, что у Ивана Васильевича уладилось дело с отпуском, и признался ему, что без него мне было бы скучно.

— Да?! Ну тогда надо отметить это дело! — сказал Дергачев восторженно; он тут же затащил меня в свою каюту, и мы с ним выпили за знакомство.

Ивану Васильевичу в самом деле не повезло. Его поместили в четырехместную каюту третьего класса — в трюме, на носу. Весь месяц ему предстояло спать на верхней койке, словно в гамаке. Однако он не унывал. «Ничего! — твердил Дергачев. — В тесноте — не в обиде». Правда, мы мало бывали в своих каютах. Мы жили, говоря языком дипломатов, по жесткому протоколу. Днем — посещение музеев, строек; встречи по профессиям, диспуты. Вечером, выкроив час-другой, мы гуляли. К себе в каюту каждый из нас возвращался поздно, как в ночлежку.

За месяц, проведенный в поездке, мы многое повидали, но нисколько не отдохнули. Этот вечер, был, пожалуй, первым, когда мы стояли на палубе вот так, в ничегонеделании, и смотрели на фиорд, на парусники, скользившие по водной глади. Все были очарованы красотой южной Швеции. Но большинство туристов любовались молча, а Иван Васильевич восторгался бурно, шумно, то и дело восклицая:

— Посмотри, Андреич, красота-то какая!

Нельзя сказать, что за свою жизнь я не видывал мест красивее здешних. Я бывал на Байкале; не раз встречал рассвет в уссурийской тайге, когда сизые сопки вырастают из тумана, величавы и таинственны, как океанские лайнеры. Но природа, заметил я, всякий раз волнует нас в зависимости от душевного состояния. Сейчас у всех нас было приподнятое настроение. Близилось к концу плавание, и по морской традиции капитан нашего теплохода давал вечером прощальный ужин. Так уж заведено на море — после долгого плавания, в последний вечер пребывания на корабле капитан от имени экипажа дает ужин. Если это небольшой корабль, то стол накрывается в кают-компании. Стол сервируется самой дорогой посудой, какая есть на корабле; выставляется самое лучшее вино. Моряки любят порядок; труд и быт их суровы, и порой они не прочь и шикануть. Для этого у них находятся и яства, и вино, и серебряные приборы. И чем щедрее капитан, тем торжественнее вечер; чем лучше корабль, тем богаче стол. Понятно, три сотни пассажиров, бывшие на нашем теплоходе, не могли поместиться в кают-компании. Столы накрывали во всех ресторанах. Сновали официантки в накрахмаленных фартуках; слышался звон тонкой посуды; из открытых иллюминаторов пахло лимонами и ванилью.

Готовилась к вечеру не только команда корабля, готовились и туристы, особенно женщины. Они вырядились в лучшие платья, надушились. Вот почему на палубе царило торжественно-радостное оживление. Ожидание чего-то необычного, редкостного определяло все, в том числе и восприятие природы.

А берега фиорда, вдоль которого мы плыли, были в самом деле живописны. Над водой нависали скалистые вершины гор — голые, с разноцветными прожилками, бока монолитов отражались в воде и вода фиорда казалась то красной, то серой, то зеленой; но вот скалы отступали, и тогда к песчаному берегу, вплотную к воде, подкрадывались сосновые и еловые рощи. В лесу террасами, все выше и выше, стояли дома-дачи, загородные виллы с ярко красными черепичными крышами; а внизу, в заливе, белели перила купален и лодочных причалов.

Стучали моторами водометные толкачи и самоходки; из-за их силуэтов прямо по курсу возникали живописные острова — курчавые, поросшие лесом. В тиши их привольно плавали белые лебеди, не обращая внимания ни на самоходки, ни на наш теплоход, ни на парусники. Лодок, как ни странно, становилось все больше и больше. Подвыпившие юноши кричали нам с яхт что-то по-своему, по-шведски, то ли желая нам счастливого пути, то ли приглашая к застолью. С палубы теплохода им ответно махали руками, кричали «Попутного ветра!» или «Счастливой ночи!». Одним словом, веселье было всеобщим. Казалось, мы плыли не на теплоходе, возвышавшемся посреди фиорда, подобно айсбергу, а вместе с этими молодыми парами на их красивых, легких суденышках, и будто нам, как и им, предстояло провести ночь в уединении и в молчаливом согласии, без чего не бывает любви.

По корабельному радио объявили, что ужин готов.

Пассажиры, оживленные более обычного, заспешили к столам. Палуба опустела. Постояв, сколько требовало приличие, чтобы первыми прошли женщины, пошли и мы с Дергачевым.

— Топай, топай! — торопил меня Иван Васильевич. — А то они, черти, всю водку выпьют.

Дергачев, конечно, шутил. Наших застольников никак нельзя было заподозрить в таких грехах. Наш стол в ресторане первого класса находился у стены, возле иллюминатора. А столы в этом ряду небольшие, на четырех человек. Те, что стоят в центре, большие, есть и на шесть, и на восемь пассажиров, а наш столик маленький, уютный, на четверых. Помимо нас, то есть меня и Ивана Васильевича, за нашим столом сидели Александр Павлович Черепанов — журналист-международник, человек пожилой, много повидавший, и Ольга Дмитриевна Петухова — работница кондитерской фабрики, славная, еще нестарая женщина, у которой побаливала печень. Оба они за весь месяц не выпили и по рюмке вина.

Конечно, как я и предполагал, наша водка была на месте. И не только водка. На столе стояли бутылки белого и красного вина; холодные закуски — салат, ветчина, рыба; румяной горкой возвышались помидоры. Блестели накрахмаленные колпаки салфеток; блестели мельхиоровые приборы, блестели хрустальные рюмки и тарелки дорогого фарфора.

— Ого! — радостно потирая руки, Иван Васильевич постоял, любуясь столом. — Веселое, выходит, прощанье.

Дергачев сел напротив меня, рядом с Ольгой Дмитриевной.

— Прощальный ужин у нас, моряков, — святая святых… — Александр Павлович расправил салфетку и приладил ее за отворот сорочки.

Черепанов — в прошлом моряк. И, как всякий моряк, не расстается с тельняшкой. Неделю назад два дня кряду мы шли морем — из Осло в Гамбург. Погода стояла чудесная — жарило солнце, было тихо и безветренно На верхней палубе появились шезлонги. Повысыпали пассажиры: женщины — в купальных костюмах, мужчины — в плавках; а Александр Павлович, поскольку он стар и грузен, в старомодных чесучовых брюках и тельняшке. Сейчас топтыгу моряка не узнать. На Черепанове черный костюм с орденскими планками на груди, белая сорочка; он побрит, рыхлое лицо поблескивает, лоснится, словно тарелка севрского фарфора.

— Салату? — спросила Ольга Дмитриевна; как женщина, она чувствовала себя хозяйкой нашего стола.

— Да. И побольше! — сказал Иван Васильевич.

Я молча кивнул головой, когда подошла моя очередь. Ольга Дмитриевна плоской ложечкой положила всем нам салату; Александр Павлович, как старший среди нас, завладев бутылкой водки, принялся наполнять рюмки, Ольга Дмитриевна запротестовала, ссылаясь на свою больную печень. Но Черепанов сказал, что моряцкую традицию нарушать нельзя. А по этой традиции первую рюмку наполняют обязательно водкой, и Петухова убрала ладонь, которой прикрывала свою рюмку.

Рюмки были наполнены, закуска разложена по тарелкам. Во всех концах просторного зала раздавался звон посуды и приборов, восторженные и радостные восклицания; однако никто еще не пригубил рюмки и не тронул салата.

Ждали капитана.

Так уж положено: раз ужин дает команда теплохода, капитан должен произнести первый тост, сказать слово. Но на теплоходе не один наш ресторан, и теперь все ждали, теряясь в догадках: с какого ресторана начнет свой обход капитан?

К столу подходит Ниночка, наша официантка, тоненькая, изящная, в накрахмаленном переднике; пышные волосы уложены замысловатыми кренделями.

— Добрый вечер, Ниночка! — приветствует ее Иван Васильевич.

Не один Дергачев приветствует Ниночку, окликают ее и с других столов, которые она обслуживает. Но Ниночка не спешит на оклики, она задерживается около нашего стола и пристально, с любованием оглядывает моего друга.

— Иван Васильевич, — говорит она, и лицо ее озарено едва заметной лукавой улыбкой. — Вы сегодня такой красивый! Я и в самом деле готова в вас влюбиться.

Лицо у Дергачева, бронзовое от загара и конопатин, розовеет. Иван Васильевич сияет, улыбается. Мы тоже улыбаемся: все мы знаем, что Иван Васильевич и Нина симпатизируют друг другу. Утром, являясь к завтраку, Дергачев первым делом спрашивает о Нине: подходила ли к столу? в каком настроении? Раньше всех приходит, конечно, Черепанов. Александр Павлович перед завтраком любит просматривать утренние газеты. Он хорошо читает и по-немецки и по-английски. Услышав вопрос застольника, Черепанов, откладывает газету и говорит: «Ниночка объявлялась, в хорошем настроении. Справлялась о вашем здоровье». И правда, Ниночка, всегда была в хорошем настроении, ровна в обращении со всеми, приветлива и очень проворна. Часто я втайне наблюдал за ней, пытаясь понять, откуда у нее эта всегдашняя веселость. Я знал, что она замужем. Муж ее завербовался на Север, укатил куда-то в Норильск, а она заключила контракт и вот уже третий год служит подавальщицей на теплоходе. Может быть, они решили поднакопить деньжат и прочно построить свое будущее: купить кооперативную квартиру, обстановку, машину? А может, у них не ладно меж собой? Может быть… Все может быть.

— Ниночка! Ниночка! — кричали из-за моей спины с соседнего столика.