Читаем Прощай, красавица! (СИ) онлайн бесплатно

========== Глава первая ==========

Сегодня утром я проснулся

О, прощай красотка, прощай красотка, прощай!

Сегодня утром я проснулся

И увидал в окно врага!

Баки не знает, как долго они идут по промерзшему лесу. Не помнит. Трое или четверо суток точно. От поганого Шваца, под которым их держали на базе Гидры, до Синьято на севере Италии, где был лагерь американских солдат. Самые слабые и раненые едут на украденном у немцев танке и машинах, а остальные шагают и шагают, сколько есть сил.

Стертые до мяса ноги мерзко хлюпают из-за крови в протертых ботинках. Раны не успевают затягиваться за короткие ночные привалы, и чертовы пятки все время ноют, как ныл долгими зимними ночами маленький ребёнок за стеной его квартиры в Бруклине.

Баки скучает по этому плачущему ребёнку. И по своей квартире тоже скучает.

— Ну ты как, Бак? — спрашивает его Стив, усаживаясь рядом.

Засмотревшись на едва теплеющий огонь костра, Баки слишком глубоко погряз в своих мыслях, чтобы заметить, как он подошёл.

Стив.

Потрёпанный после атаки на базу Гидры и боя с Красным Черепом, в порванной куртке. И все равно полный сил. Он теперь большой, какой-то неправильно большой, высокий и широкоплечий, — и все это пока не клеится в сознании Барнса в одну картинку.

— Бывало хуже, — выдыхает Баки, вытягивая замёрзшие ноги поближе к огню. Огонь слабый и почти не греет, но, может, так даже и лучше — немеющие от холода конечности не так сильно отзываются болью. — А ты?

Стив ободряюще усмехается, похлопав его по плечу.

— За меня можешь не волноваться, Бак.

Барнс выдавливает усталый, но искренний смешок. Если Стив и изменился снаружи, внутри он точно остался прежним. Также улыбается и не может пройти мимо драки. Только теперь без его помощи даёт отпор.

Где-то сзади шагают чужие сапоги, хрустят несколько веток. Баки оборачивается, встречаясь взглядом с Дерниром.

— Сержант Барнс, — обращается тот с деланной манерностью, — Капитан.

— Капрал, — на полном серьезе отвечает Роджерс, и Баки усмехается, качая головой.

Дернир подходит торопливо, немного хромая на задетую пулей левую ногу. Кутаясь в свою легкую куртку, плюхается с ними рядом на жалобно заскрипевшее под весом троих бревно. Переводит взгляд на Баки.

— Курить будешь?

В протянутой руке — помятая пачка американского Лаки Страйк. Почти пустая.

Дернир курит много, потому что француз, — так он сам сказал Баки однажды. Сказал, у них, во французском сопротивлении, курили все без исключения. Когда каждый день те, с кем ты утром делил хлеб, попадают под пули и наступают на мины, перестаёшь думать о вреде сигарет для организма. С тех пор Дернир всегда хоть несильно, да пахнет табаком. И сильно — порохом.

Ветер трогает кепку на его голове, забирается под грязный ворот куртки, и Жак плотнее прижимает ее полы к груди. По озябшей бледной коже змеями ползут мурашки, и он, не дождавшись ответа сержанта, суёт сигарету в рот. Крепко зажимает зубами, дрожащими пальцами выцепляет из коробка спичку. Чиркает по коробку. Закуривает.

— Ну?

Баки отрицательно качает головой.

В плену он успел отвыкнуть. Забыл, как это делается. Их заставляли работать как тварей, все время били, чтобы двигались быстрее. Потом Баки схватил воспаление лёгких и не мог думать не то что о сигаретах — дышать получалось и то не каждый раз. Сначала его заставляли продолжать работать, ещё сильнее и громче понукая по-немецки, а когда Зола забрал его, совсем обессилившего, в изолятор и привязал к койке, не хотелось уже и дышать. Холод, страх, постоянная боль во всем теле. Барнс думал только о том, когда же весь этот ужас кончится.

Дернир, прикрыв глаза, выпускает изо рта густой дым. Подносит к дрожащим губам свободную руку, дышит на неё, потирая пальцы друг о друга. Бледный.

Замёрз как уличный пес, по нему видно, хоть и не признается. Говорит, что в нем кровь горячая, но Баки знает, что в Марселе, где тот родился, отродясь такого холода осенью не было.

— Вперед, сыны отчизны…— Вновь затянувшись, Дернир по-привычке мычит свою любимую Марсельезу*. То ли чтобы поднять упавший боевой дух, то ли — просто забить тишину.

Где-то внутри себя Баки ему благодарен. Говорить сил нет, молчание давит, а Барнс чертовски соскучился по хоть какой-нибудь речи, кроме немецкой. Языка фрицев он наслушался на всю жизнь вперёд.

Дернир выдыхает дым в его сторону, бросая окурок в костёр, и крик лёгких вырывается у Баки приступом глубокого кашля. Острая боль пронзает грудную клетку, заставляя приложить большие усилия, чтобы не согнуться пополам.

— Бак… — Стив встревоженно смотрит на него, придерживая за сотрясающиеся от сильного кашля плечи. — Держись.

— Я и забыл, что сержант у нас слегка чахоточный, — поднимаясь с бревна, произносит Дернир. — Сейчас воды принесу, если осталась.

Он уходит, а Барнс все не может успокоить приступ, вновь и вновь протыкающий его солнечное сплетение тупым ножом. Отравленным. Но не тем ядом, что убивает мгновенно, нет. Этот давно попал в организм, ещё в холоде австрийского завода. Прижился в нем. И теперь как паразит жрал изнутри, не давая покоя.

Баки вдыхает поглубже, подавляя кашель. Стив поднимает его, перекатывает бревно ближе к огню и сажает обратно, взглядом ища, чем бы накрыть, чтобы согреть.

Барнс хрипло усмехается.

— Ты что? — удивлённо спрашивает Роджерс.

— Кажется, я превращаюсь в тебя, Стиви.

Роджерс смотрит на него несколько секунд, сдвинув светлые брови. Хмурится как будто немного сердито, но тут же растягивает губы в улыбке, и в его взгляде на секунду находит отражение облегчение. Баки шутит даже сейчас, а значит, ни Гидра, ни болезнь не сломают его.

— Ты по-прежнему придурок, — качает головой Роджерс, складывая руки на груди.

— А ты по-прежнему сопляк, — вторит Баки и снова глубоко кашляет несколько раз. — Хоть и стал в три раза больше.

***

Когда Барнс, вздрогнув, просыпается от беспокойного сна в санчасти лагеря, вокруг очень светло. Слишком. Все такое чистое и белое, что первые несколько секунд ему сильно слепит сонные глаза.

Он лежит на мягкой койке. Укрытый, тщательно обработанный, с перебинтованными ногами и следами от уколов пенициллина. Где-то по правую руку от него над другим раненым солдатом суетится низенькая кудрявая медсестричка. Тот что-то настойчиво просит. Она отвечает неразборчивым шепотом, качая головой.

Баки видит ее лишь краем глаза. Голову специально не поворачивает, чтобы она не заметила, что он проснулся. Прикрыв глаза, выдыхает. Он чертовски устал. Не физически. Морально. Устал так, как может, наверное, только человек, проживший очень долгую жизнь, а ведь ему всего двадцать шесть лет по паспорту.

Ощущается как сто двадцать шесть. На этой чертовой войне каждый день за год.

Где-то в другом углу застонал от боли солдат. Так жалобно и протяжно. Какой-то рядовой, Баки не запомнил его имени. Но своими глазами видел, как в его руку попали осколки шрапнели. Пришлось отнять по локоть. Ночью вроде лежал тихо, а теперь вот снова. Видимо, действие обезболивающего кончилось.

Баки невольно слушал, как солдат в углу плакал, и снова вспоминал свою маленькую тихую квартиру в Бруклине. Вспомнил прогулки со Стивом и тот вечер накануне его отправления в Англию. Лучше бы он не заканчивался. Старк Экспо, выставка, танцы. И та милая девушка, Бонни. Обещала, что будет ждать его, но Баки знал, что она не дождётся. Бонни хотела романтики, а в войне никакой романтики нет.

Война — это страх, кровь, потерянные конечности. Вот как у того безымянного рядового на койке в углу.

Шумно вздохнув, Баки ловит себя на мысли, что впервые за долгое время совершенно не чувствует боли в лёгких. Собственное дыхание перестало отравлять его ядом. Барнс снова хочет курить, и понимает, что идёт на поправку. Боже, храни медицину!

— Доброе утро, сержант Барнс. — Кудрявая медсестричка, услышав, подкатывает к нему свою тележку. Критично окидывает его обнаженный торс изучающим взглядом, едва не заставив его с непривычки смутиться. Едва. — Как самочувствие?

Баки растягивает губы в улыбке. Приподнимается на локтях, занимая более вертикальное положение, опирается спиной.

— Гораздо лучше, — отвечает он, непроизвольно напрягая мышцы и расправляя грудь. — Все благодаря Вам, как я понимаю.

Медсестра старается подавить смешок и сохранить серьёзное лицо, но Барнс замечает, как дрогнули уголки ее накрашенных губ. Усмехается про себя, мысленно закидывая это в свою копилку.

— Я вижу, Вам действительно лучше, сержант, — говорит девушка, набирая содержимое ампулы в шприц. — Но пару уколов для закрепления результата сделать ещё нужно, так что поворачивайтесь на живот и снимайте трусы.

Прыснув в кулак от нелепости ситуации, Баки медлит, качая головой, и тем не менее, послушно переворачивается, откидывая укрывавшую его простыню. Надо так надо — кто он такой, чтобы не повиноваться?

Где-то недалеко из радиоприемника играет знакомый мотив «Bella Ciao»*. Барнс услышал эту песню, когда их закинули поддерживать освободительное движение в Моденских горах, — там она была негласным гимном сопротивления. Он плохо понимал итальянский, но его знаний хватало, чтобы разобрать слова «прощай, красавица» в припеве. Почему-то эта повторяющаяся строчка неумолимо напоминала Баки о доме.

Сначала от уколов больно, потому что вещество в них тяжелое как свинец и очень горячее. Оно разливается по телу, наполняя и обжигая каждую клетку. Но уже через пару минут становится намного легче, и при виде Стива Барнс рад ему гораздо сильнее, чем в прошлый раз, когда с трудом мог оторваться от подушки.

Стоит Роджерсу появиться в санчасти, медсестры кокетливо здороваются с ним, стреляя глазками, солдаты отдают честь. Не привыкший к этому Стив кивает им в ответ, смущенно улыбается, проходя к койке Баки, пока тот глухо давит смех в кулаке.

— Хорошо выглядишь, — довольно отмечает Стив, критично оглядев его.

Барнс согласно кивает, бросив взгляд на свою кудрявую медсестричку.

— Эти дамы кого угодно поставят на ноги, — улыбается он. Краем уха слышит тихое хихиканье в углу и снова украдкой бросает взгляд. Курить ему все ещё не разрешают, а жаль. Сейчас особенно хочется.

Роджерс смеётся. Он задаёт еще несколько вопросов о его самочувствии и, когда ответы его устраивают, заговаривает о вернувшемся с успешной операции отряде. В красках расписывает, какие они молодцы и как далеко откинули немцев, говорит о новостях в лагере и о внезапных заморозках, таких несвоевременных, ведь зимней амуниции у них ещё нет.

— Стив, — резко прерывает его Баки, и на секунду хмурится, запнувшись. Осекшись, он вдруг думает о том, что не должен при всех обращаться к Капитану так вот просто, по имени, и перебивать его, когда вздумается. Но Стив не Филлипс и не его бывший полковник Джексон, а значит прикусить язык не заставит. — Ты же не о погоде со мной говорить пришёл.

Барнс кивает на новенькую темно-зеленую форму в руке Роджерса, что тот так незатейливо спрятал за спиной, когда вошёл.

— Не о погоде, — соглашается Стив почти виновато, и Барнс вопросительно изгибает брови. Поймав невеселый взгляд друга, складывает руки на груди. Он уже знает, что Роджерс скажет — понял по лицу, как только он появился. — Я говорил с Филлипсом.

Баки слушает его внимательно, понимая серьёзность ситуации. Ему не нравится то, что он слышит. Да и самому Стиву это не нравится, но есть приказ, и его нужно выполнить. На войне такие правила. И Баки их принимает.

***

— Ты в порядке?

Баки старается не смотреть в иллюминаторы. Старается вообще никуда не смотреть.

Делает вид, что не выспался, и запрокидывает голову, прикрыв глаза и прислонившись к спинке кресла. Хочет выглядеть насколько возможно расслаблено, но плечи заметно напряжены, пальцы сцеплены в замок на коленях.

Голос Стива выдергивает его из мыслей. Барнс открывает глаза. Поднимает подбородок и с лёгкой ухмылкой смотрит на него из-под фуражки. Так же, как когда в начале года рассказал, что его призвали в сто седьмой. В глазах самоуверенность, уголки губ дерзко приподняты, а в душе — жуткий страх. Такой сильный, что все сжимается внутри, выворачивается, завязываясь узлом. Но он не признается сейчас, как не признался тогда. Баки должен быть бесстрашным, особенно перед Стивом.

— В полном, Капитан, — отвечает он спокойно. Голос твёрдый, ровный. Ничем не выдаст волнения. — А что?

— Выглядишь напряженным, — говорит Роджерс участливо, и Барнс делает над собой усилие, чтобы не закатить глаза.

Ясен хрен, он напряжен. Ещё как напряжен, черт возьми, потому что мало чего Баки боится в этой жизни так же, как высоты. Может для кого-то висеть в воздухе на двух тысячах метров, доверившись летательным навыкам Старка, — предел мечтаний, но не для него. Лучше бы в холодном окопе сидел и по фрицам палил, ей-богу.

— Что говорит Пегги? — Баки переводит тему, лишь бы отвлечься. Смотрит на Стива, у которого при звуке этого имени тут же переключается триггер, и не может сдержать улыбку, хоть внутри все и переворачивается. — Долго нас будут мучать в МИ5?

— Она не знает, — отвечает Капитан, и его взгляд снова делается виноватым. Как будто только из-за него Барнс и остальные не сложат оружие, а продолжат воевать. — Им нужна информация о местонахождении каждой известной базы, об амуниции, их солдатах. Ты ведь был там, Бак, ты видел…

— Да все в порядке, Стиви. — Баки выжимает из себя усмешку, как будто речь идёт о каком-то пустяковом одолжении. — Надо так надо, какие вопросы?

В Лондоне их встречают проливной дождь и целая группа людей, как будто они почетные гости. Сажают в машины, слишком роскошные для простых солдат, и везут по разбомбленному городу в штаб. Стив, конечно, едет с полковником Филлипсом и агентом Картер, он же теперь Капитан. Баки от этого совсем не досадно. Точнее, досадно, но совсем не от этого.

Барнс смотрит на Лондон сквозь окно, и когда взгляд цепляется за груды кирпичей на земле, чувствует сильную боль где-то внутри. Их везут по самому центру, но вокруг так много разрушенных зданий, будто они на глухой забытой богом окраине. Сломанные двери, выбитые стекла валяются сотнями осколков прямо на земле.

— Вчера была бомбежка, — объясняет водитель, заметив его озадаченный взгляд. — Очередная.

Барнс понимающе кивает, хотя на самом деле понимать ему это совсем не хочется. Морита с Дерниром говорят о чем-то вполголоса, и он прислушивается к ним, чтобы не слушать свои мысли. Они едут дальше. По радио невероятно красивый женский голос с британским акцентом поёт смутно знакомую песню, а Баки все не может выбросить из головы разбомбленные здания. Многие из них разрушены до основания, и он почему-то ассоциирует с ними себя.

В штабе они проводят почти весь день, а после их отпускают на заслуженный отдых. Всех, кроме Стива. Он теперь Капитан Америка, и у него есть свои важные капитанские дела. Баки это понимает. Он не в обиде. Недалеко от места, где их временно расквартировали, оказывается очень пристойный по словам Фэлсворта бар, и они направляются туда. Весело вваливаются всей своей разношерстной группой и тут же приковывают внимание американской формой.