Читаем Пропуск в рай онлайн бесплатно
Пропуск в рай
«Когда я был маленьким, мы с бабушкой часто ходили в церковь. Это был наш с бабушкой секрет – маме мы говорили, что ходим просто гулять. Мне было стыдно, что я обманывал маму, но спустя много лет я узнал, что мама тоже меня обманывала, говоря, что мой папа погиб на фронте, пропал без вести. Так что мы с ней в расчете. Все люди обманывают друг друга. Чем больше любят, тем больше обманывают. Мама, прости…»
Проза / Современная проза / Современная русская литератураГлавное – не проговориться.
– С какой стати я должен отвечать на ваши вопросы? И где я? И по какому праву…
– Молчать! Никаких вопросов! Пришло время отвечать! Ты понял?
– По какому праву вы на меня кричите? Я требую адвоката!
– Будет тебе адвокат. И прокурор будет. Отвечай на мои вопросы. И не ухмыляйся… В глаза смотри! Смотри в глаза!
– Ну, смотрю.
– Поклянись, что будешь говорить правду и только правду!
– Да я вас впервые вижу… Ну, ладно – клянусь…
– Чем клянешься?
– Ну… всем святым. Мамой клянусь!
– Не юродствуй!
– У вас тут есть Библия?
– Зачем тебе Библия?
– Ну… или Конституция РФ… или однотомник Пушкина. Я бы поклялся, положив руку на одну из этих замечательных книг, что буду говорить только правду – здесь, на этом Страшном суде… впрочем, не таком уж и страшном… Ну, постараюсь, хотя бы, не врать. Буду очень стараться. Изо всех сил, которых уже не осталось. – И я откашлялся. – Перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду говорить правду и только правду…
– Хватит ёрничать! Ты уже старик, а ведешь себя как мальчишка…
– Потому что я маменькин сынок, вечный инфантил… я ведь рос без отца, без строгого мужского присмотра.
– А куда делся твой отец?
– О, это загадочная история. Но следует, вероятно, начать с моих дальних предков. Что ж, вот моя родословная. Иван родил Якова, Яков родил Александра, Александр родил Петра, Пётр родил Андрея, Андрей родил Ивана, который и стал моим отцом…
– Ты что, пародируешь Евангелие?!
– Что вы, как можно!.. Я просто хотел…
– Даже здесь не можешь не кривляться! Совсем страх потерял! И совесть! И честь!
– Простите, ваша честь…
– Он еще каламбурит!
– Как сказал Акутагава, у меня нет совести, у меня есть только нервы…
– Молчать! Отвечай на вопросы! В глаза смотри!
– Да, ваша честь. Буду краток и кроток. Про своего отца я совсем ничего не знаю. До недавнего времени я был уверен, что он погиб на фронте в конце Великой Отечественной… вернее – пропал без вести. Так мне рассказывала моя мама, и я ей верил. Ведь я очень доверчивый, ваша честь. Но совсем недавно я узнал, что мой папа вовсе и не погиб на фронте. В последний день войны, 9 мая 1945 года, он был награжден орденом Красной Звезды, и потом еще долгие годы жил совсем в другом городе, с другой семьей. Мой сын по моей просьбе узнал об этом из Интернета, послав по электронной почте запрос в архив министерства обороны… Но жив ли мой отец, а если нет, то когда он умер и где похоронен – об этом я ничего не знаю… Отправил по почте письменный запрос, но ответа так и не дождался… А ведь, судя по сохранившимся письмам отца с фронта, он очень любил мою маму и очень хотел вернуться к ней… к нам… он очень хотел увидеть меня… я родился уже после его ухода на фронт… Но мама, видимо, не захотела, чтобы он возвращался… Может, он чем-то перед ней провинился? А может, она его это… ну… может, она его разлюбила? Короче, она просто не отвечала на его письма!
– Почему ж ты раньше не попытался ничего о нем узнать? Почему так поздно хватился?
– Потому что я верил маме, которая утверждала, что папа погиб на фронте…
– И ты даже не пытался сам узнать о нем правду?!
– Я хотел, много раз собирался послать запрос – но мама была против…
– «Мама», «мама»… А сам ты – не мог принять решение?
– Я же был маменькиным сынком, я ей свято верил…
– Ты просто безвольный лентяй! И не сваливай на маму свою вину!
– Просто я привык верить тем, кого люблю.
– А кого ты любишь?
Когда я был маленьким, мы с бабушкой часто ходили в церковь. Это был наш с бабушкой секрет – маме мы говорили, что ходим просто гулять. Мне было стыдно, что я обманывал маму, но спустя много лет я узнал, что мама тоже меня обманывала, говоря, что мой папа погиб на фронте, пропал без вести. Так что, мы с ней в расчете. Все люди обманывают друг друга. Чем больше любят, тем больше обманывают. Мама, прости.
А бабушке я благодарен за то, что она меня брала с собой в церковь. Не заставляла молиться, просто заводила в храм, где было красиво как в сказке. Мне там всё нравилось, в этом храме – и пьянящий, дурманящий запах ладана, и горящие, потрескивающие свечи, и золотые оклады икон, и завораживающий голос священника, и доносящееся откуда-то сверху пение хора… До сих пор помню вкус просвирки и вкус вина… вкус кагора. Да, именно в церкви я впервые вкусил вина – и навсегда полюбил этот терпкий, чуть горьковатый, чуть сладковатый вкус.
Когда я спросил бабушку, где же Бог – она мне сказала, что Бог везде, всюду, Он и во мне, – и это мне показалось волшебной сказкой, которую бабушка сочинила специально для меня, и сказка эта мне очень понравилась.
А ведь бабушка была советской учительницей, и ее бы, конечно, уволили с работы, если бы начальство узнало, что она ходит в церковь, да еще с ребенком. Но начальство и мама никогда ничего не узнали. Мама думала, что мы с бабушкой просто гуляем. Это был наш с бабушкой секрет. Впрочем, об этом я уже говорил, извините.
Ничего удивительного, что бабушка была верующей – она же была дочерью священника. Да, мой прадед, ее отец, был священником, еще до революции.
Бабушка рассказывала о том, как она училась в епархиальном училище, куда ее приняли, как дочь сельского священника. Здание, где располагалось это училище, сохранилось – и я часто прохожу мимо него. Сейчас там какой-то офис…
Бабушка мне рассказывала, как она жила в общежитии епархиального училища с другими девочками из бедных семей священников. С той давней поры она сохранила толстую тетрадь в красном сафьяновом переплете – вот она, эта тетрадь. В нее бабушка переписывала всякие трогательные стихи – Надсона, Фофанова, Некрасова и других поэтов. Вот, к примеру, такое стихотворение:
Ну и так далее.
Бабушка с улыбкой вспоминала, как ее подружка Маша, трусиха-зубрила, готовилась к уроку русского языка и лихорадочно повторяла правила правописания:
– «Еду», «еду» – через ять!
«Еду», «еду» – через ять!..
– И куда это ты едешь? – спросила Машу юная бабушка.
– Не мешай! – отмахнулась та, и снова: – «Еду», «еду» – через ять!
– Ну и что? – спросил я, не понимая.
– «Ять» – это буква была такая. То же, что и «е». Вот Маша и зубрила, к уроку готовилась…
А когда бабушка окончила епархиальное училище, она стала работать в Канске учительницей. И в первый же год познакомилась с моим дедушкой, ветеринарным фельдшером. И вышла за него замуж.
– Его родители жили далеко, на Урале, в городе Кунгуре, – рассказывала бабушка. – А сам он работал в Большом Улуе. Потом переехал в Канск, где мы и жили какое-то время. Там и все четверо моих детей родились, в том числе твоя мама…
Их давно уже нет никого, но сохранились старые фотографии. Мне особенно нравится та, где бабушка с дедушкой еще совсем молодые, сразу после свадьбы – в ателье, в бутафорской лодке: бабушка в шляпке, а дедушка усатый, без бороды, в шляпе, с веслом в руке. Смотрят в объектив, счастливые, улыбающиеся, а птичка всё не вылетает.
А потом началась первая мировая война – и дедушка был мобилизован в армию, где служил в кавалерии, лечил лошадей. Там, на фронте, он заболел чахоткой, то есть туберкулезом – и в 1917 году умер. Ровно сто лет назад. Между двумя революциями.
Бабушка осталась одна, с четырьмя детьми на руках. И вырастила их без помощи государства, зарабатывая в школе учительницей начальных классов. Как дочь священника, она была «социальной лишенкой», без прав, в частности, не имела права голосовать, и так далее, а детям ее нельзя было учиться в вузах. Вот и маме моей пришлось после окончания школы три года зарабатывать в Заполярье рабочий стаж, чтобы только потом поступить в Иркутский экономический институт.
Обо всем этом бабушка мне рассказывала перед сном, вместо колыбельной, и я закрывал глаза, притворяясь уснувшим, но еще долго не спал – и жадно прислушивался к бабушкиной тихой молитве, с которой она обращалась к неведомому и невидимому Богу:
– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас…
«Ага, – думал я, – помилуй «нас»… Значит, бабушка и за меня тоже молится!..»
– Господи, очисти грехи наши… Владыко, прости беззакония наши… Святый, посети и исцели немощи наши, имени Твоего ради… Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй… Отче наш. Иже еси на Небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наши, яко-же и мы оставляем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…
– А лукавый – это кто? – спрашивал я, открывая глаза.
– Ах, ты не спишь? Притворяешься?
– Бабушка, кто такой лукавый?
– Завтра, завтра объясню… А сейчас – закрой глазки. Спи, деточка!
– Может, хватит слушать этот маразматический бред? Меня уже тошнит от его старческого кокетства… А вы что скажете, прокурор?
– Не спешите, судья. Не спешите.
– Ваша честь, в чем меня обвиняют? – воскликнул я, чуть не плача.
– В том, что ты бездарно растратил свою жизнь, свой дар, свое призвание…
– Адвокат, заступитесь! Ведь это не так!
– Ваша честь, мой подзащитный… э-э… он пытался исполнить свой долг перед Природой – он оставляет после себя детей и внуков, а это не каждому удается…
– Велика заслуга!
– …и он следовал, в меру сил, своему призванию литератора, инженера человеческих душ… Не правда ли, прокурор?
– Неправда! Он разменял свой дар на пустяки! Он отделался кучей поверхностных рассказиков и легкомысленных повестушек. Он ничему хорошему не смог научить своих детей. Он не сделал счастливой свою жену, спутницу своей жизни и мать своих детей… Он даже отца своего не смог разыскать! Потому что и не пытался!
– Но ведь он уже нам объяснял – он был уверен, что его отец погиб на фронте, пропал без вести…
– И вы, адвокат, ему верите? Это же типичные отговорки ленивого, легкомысленного, бессердечного болтуна! Он заслуживает высшей меры наказания – и он будет казнен!
– Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй, – прошептал я быстро и еле слышно. – Господи, прости меня за то, что я в Тебя не верю…
Помню себя с момента рождения. Нет, вру.
Скажи еще, что помнишь себя в материнской утробе… Нет, не скажу. Ну и не надо врать.
Помню себя лет с трех, когда я заболел скарлатиной – и мама тогда (помню, помню!) отвезла меня в больницу на извозчике. Осень 45-го или зима 46-го…
Нет, еще раньше! Помню, как в День Победы – 9 мая 45-го года – я потерялся в центральном парке, куда мы пришли с мамой. Мама на минутку отошла, чтобы мне же купить мороженого – и я потерялся. И она долго не могла меня найти. Все вокруг пели, шумели, смеялись, гремел духовой оркестр – а бедная мама металась по аллеям парка. А я, как потом выяснилось, прилег в клумбе – и заснул. Впрочем, об этом я уже писал, и не раз. Сколько можно? Следует лишь добавить, что в этот же самый день, 9 мая 45-го года, далеко-далеко – в Германии – моему отцу был торжественно вручен орден Красной Звезды. Но об этом я узнал спустя много лет – и не от отца, и не от мамы, а из Интернета.
А примерно через полгода, нет, позже, уже зимой, я попал в больницу со скарлатиной.
Помню, медсестра поднесла меня к окну, подышала на замороженное стекло, протерла пальцем квадратик – и сказала:
– Смотри – там, внизу, на тротуаре стоит твоя мама.
Видишь, машет тебе рукой?
Я всё видел, всё слышал, всё понимал.
И я всё помню.
Помню, как мне ставили болючие уколы, помню противный вкус манной каши, помню даже детскую песенку, которую любили распевать две девчонки из моей палаты. Никогда потом я нигде не слышал этой песни – но запомнил почти весь ее текст. Вот, пожалуйста:
И так далее.
А потом я чуть не умер. Скарлатина осложнилась пневмонией – и, если бы не американский пенициллин, я бы умер. Так мне врач говорил, и мама тоже так говорила. У нас тогда своего, советского, пенициллина еще не было, вот американцы по ленд-лизу нам и подкинули.
– Скажи спасибо американцам, – подмигнул мне врач.
– Спасибо, – сказал я, оглядываясь – где же эти американцы?
Так американцы меня спасли. Правда, они же меня и чуть не сгубили – ведь через год я отравился американской тушенкой, и мама отнесла меня на руках в поликлинику. На этот раз меня спас наш знакомый врач, который сделал мне промывание желудка – и я воскрес. Помню руки этого врача – толстые пальцы, покрытые рыжими волосами. Помню картину, висевшую за его спиной на стене врачебного кабинета: «Расстрел бакинских комиссаров». Больше я эту картину никогда нигде не видел.
Помню, как, начиная с первого класса, я каждое лето проводил в пионерском лагере, за городом, под Сопкой. Мы ходили в походы, играли в разные игры, жгли костры и пели:
Ну и так далее.
А по вечерам, после отбоя, пионервожатая выключала свет, но мы еще долго не спали, мы рассказывали друг другу всякие страшные истории… Вот тогда я и начал впервые сочинять!
