Читаем Пропавший матрос онлайн бесплатно

Уже третий день, как «Ястреб» стоит в Гонконге, отдыхая в затишье закрытого рейда, после бурного перехода из Сингапура, во время которого была трепка.

Весь черный, с белой полоской, наш клипер сияет теперь блеском и безукоризненной чистотой щегольского военного судна. Красивые обводы корпуса, его посадка, стройный, чуть-чуть подавшийся назад рангоут, с выровненными реями и подтянутым такелажем ласкают самый взыскательный морской глаз. Из белой трубы вьется дымок. Это работает опреснитель, превращающий соленую морскую воду в пресную.

Мы в большом обществе. Английская эскадра, военные суда других наций, океанские пароходы, десяток изящных яхт гонконгских спортсменов, парусные «купцы» всевозможных типов под разными флагами и неуклюжие большие джонки с глазами драконов на тупых носах оживляют рейд.

Безветренное утро дышит палящим зноем. На небе ни облачка. Заштилевшая бухта словно млеет под ослепительно-жгучим солнцем. Изредка только пронесется из-за гор легкий порывчик, и тогда раздуваются флаги и вымпела, лениво поникшие в раскаленном воздухе, и по зеркальной поверхности рейда пробегает рябь.

Несмотря на удушливую жару, на рейде — движение. От города к кораблям и обратно то и дело снуют многочисленные «шампуньки», китайские лодки с навесом из циновок посредине. Такая «шампунька» быстро скользит по воде, необыкновенно ловко управляемая одним китайцем гребцом, который скоро и часто вертит веслом у кормы и, по-видимому, не смущается зноем.

Матросы, только что окончившие «убирку», жадными глазами поглядывают с палубы на большой красивый, совсем европейский город с роскошными зданиями среди куп зелени, живописно расположенный амфитеатром по склону большой горы маленького оголенного скалистого острова.

Этот остров принадлежит англичанам. Еще в сороковых годах пустынная и безлюдная скала вблизи материка, — теперь Гонконг лучший порт Китайского моря, цветущая морская колония Англии и один из красивейших городов Дальнего Востока.

На баке — обычном матросском клубе — пока неизвестно насчет дня, в который отпустят команду на берег. Боцман Савельев хранит многозначительное молчание, ибо он сам ничего не знает, так как старший офицер не отдавал ему никаких приказаний. Вестовые, вертящиеся около офицеров и испрошенные: «не слыхать ли чего?», отвечали, что «разговора об этом не было». Таким образом, матросам приходилось изнывать в ожидании побывать на желанном «берегу» и издали любоваться городом, сулящим, по-видимому, немало удовольствий.

Гребцы с вельбота и катера, не раз отвозившие на берег капитана и офицеров и сами побывавшие около пристани, могли сообщить любознательным товарищам довольно точные сведения лишь относительно доброкачественности и крепости джина в ближнем кабачке. Остальные же сведения, не менее любопытные для матросов, были крайне поверхностны. Что же касается до наблюдений гребцов над «длиннокосыми» (так называли матросы китайцев) у пристани и рассказов о том, какую они, кроме риса, прости господи, жрут «нечисть», — то всё это не особенно интересовало слушателей, тем более, что они успели уже ознакомиться с китайцами в первый же день прихода на рейд.

Едва успели отдать якорь и спустить шлюпки, как клипер был окружен большими и маленькими «шампуньками», словно шайкой пиратов, и в ту же минуту, низко кланяясь и приседая, появились на палубе поставщики, комиссионеры, торговцы, портные, мужчины-прачки, продавцы фруктов, художники, словом всевозможный китайский люд. Разрешено было впустить на клипер не более десяти человек, но китайцы как-то ухитрились взбираться на палубу, проскальзывая мимо боцмана, и скоро их набралось множество. Они запрудили шканцы, пробирались вниз, заглядывали в каюты. Суя с умильным видом в руки свои рекомендации и развязывая короба и узлы, торгаши показывали ящики, резные вещи из черепахи и слоновой кости, веера и материи, портные предлагали снять мерку или купить готовые пиджаки из чечунчи. Кто-то на скверном английском языке рекомендовал офицерам, таинственно улыбаясь, посетить чайный дом и китайский театр. Художник, показывая образцы, убеждал снять портрет — всего пять долларов. Старый, худощавый китаец с видом ученого, в больших очках, оправленных черепахой, раскрыл маленький мешочек с разными пилочками и буравчиками и, нагнувшись, показывал на ногу одного лейтенанта. В чем дело? Из врученного сертификата оказывается, что это мозольный оператор, производящий свои операции без малейшей боли.

На баке, среди матросов, расхаживают торгаши с рубахами и двое шапочников. У них пачки форменных матросских фуражек, и они выкрикивают:

— Фуляски… Люсиан фуляски!

— Ишь желторожий! По нашему научился, шельма! — смеются матросы, трогают китайцев за косы и разглядывают фуражки.

— Почем берешь?

— Одина доляри! — говорит китаец, показывая для большей убедительности один палец.

— Пол-доларя хочешь? — возражает матрос, показывая в свою очередь пол-пальца.

Китаец сперва кобянится, но скоро соглашается, и несколько матросов покупают обновки.

А толпа между тем всё увеличивается. На палубе настоящий базар. Китайцы суетятся и кричат. Смущенный боцман Савельев не знает, как ему быть. Он гонит одного, другого, но на место прогнанного является третий, а, может быть, и тот же самый, — все они кажутся, с непривычки, на одно лицо.

Наконец капитан решительно приказал прогнать китайцев, тем более, что уже под носом клипера завертелись подозрительные лодчонки, с которых таинственно показывались бутылки. Якорная цепь могла служить удобным сообщением.

Получив категорическое приказание вахтенного офицера: «очистить палубу от китайцев», боцман Савельев начал, по своему обыкновению, с того, что, подойдя к ним, осыпал их самой отборной и энергичной руганью, на которую только было способно неистощимое боцманское вдохновение, и уж затем указал на выход красноречивым жестом руки, поясняя его словами:

— Проваливай желторожие! Марш!

Хотя «желторожие» и не оценили по достоинству импровизации боцмана, но и его сердитый вид и здоровенный кулак заставили собираться уходить. Собирались они, впрочем, так копотливо, норовя скрыться от глаз пришлого «варвара», что Савельев вынул из кармана линек. Тогда только испуганные китайцы заторопились, и палуба была очищена. Но не внимая соревновательной брани двух боцманов и нескольких унтер-офицеров, не отходили от борта. Тогда велено было принести бранспойт, и пущенная струя разогнала «шампуньки». Они отъехали на почтительное расстояние и остановились. И только после часа напрасного ожидания, что их позовут, и после тщетных попыток нескольких смельчаков приблизиться к борту, вся эта флотилия уплыла, забуровив веслами, в город.

На клипере остался лишь один китаец Атой, заплывший жиром, откормленный пожилой человек, с плутоватым взглядом маленьких глаз, необыкновенно солидный и, казалось, бесстрастный в своем щегольском шелковом халате светло-голубого цвета и в новой шапочке с черным шариком. Атой — рекомендованный компрадор, т. е. поставщик провизии. Несмотря на свой степенный вид и манеры, полные важного достоинства, он производит впечатление большого мошенника. Его нос точно чует хорошую добычу.

Пробило восемь склянок и прозвонили рынду. На всех военных судах взвились флаги, обозначающие полдень. Матросы отобедали и собирались было отдыхать, как боцман Савельев, придя от вахтенного офицера на бак, растопырил длинные ноги и, приставив к губам дудку, сделал обычную гримасу, надул свои щеки и залился соловьем, после чего весело прокричал зычным, напоминающий тромбон, голосом:

— Первая вахта на берег! Живо!

Матросы обрадованно встрепенулись.

«Наконец-то!» говорили, казалось, их внезапно просветлевшие лица.

— А когда второй вахте, Максим Алексеич? — спросил кто-то боцмана.

— Завтра! — поспешно отвечает боцман и уходит вниз, в свою каютку, чтобы приодеться для «берега».

Савельев любил пофрантить и задать, как он говорил, «форцу» перед иностранными людьми, а главное, перед английскими матросами, которых он недолюбливал за то, что они «нос дерут».

Предвкушая заранее удовольствие попробовать нахваленного английского джина, марсовой Аким Жданов весь просиял после боцманской команды и, не докуривши маленькой трубочки, набитой махоркой, загасил в ней огонь, придавив его своим просмоленным, корявым большим пальцем, сунул трубку в карман штанов и торопливой матросской побежкой бросился к трапу и спустился на кубрик.

С такой же веселой поспешностью он достал из рундука свой мешок с вещами, вынул из него чистую рубаху и штаны, новую пару сапог, собственноручно им сточенную из казенного товара, и завернутый в тряпицу доллар и, слегка обмыв лицо и руки, стал одеваться среди веселой, говорливой толпы матросов, обряжавшихся на берег.

Многие матросы, охотники щегольнуть, облекались в собственные матросские рубахи с передами и воротниками из тонкого шертинга, повязывали шеи черными шелковыми платками, пропуская концы сквозь металлическое кольцо, и одевали собственные чехлы на фуражки. Некоторые брали даже в руки клетчатые носовые платки, больше, впрочем, для «вида». Все эти вещи покупались хозяйственными матросами на деньги, прикопленные от заслуги[1].

У Акима Жданова никаких собственных вещей никогда не водилось и, признаться, даже и казенные не всегда береглись в должной сохранности. Костюм его, хотя и не отличался особенным щегольством, но всё сидело как-то необыкновенно ловко и хорошо на Акиме.

Это был небольшого роста, худощавый, сильный и крепкий человек лет за тридцать, служивший во флоте более десятка лет. Его загрубевшее и красноватое от ветра и загара лицо, окаймленное русыми бакенбардами, простое, не особенно красивое, с небольшим широким носом и толстыми губами, которые прикрывались подстриженными усами, — отличалось добродушием и смышленостью. Таким же добродушным выражением светился и взгляд его небольших серых глаз.

В своей, свободно облегавшей грудь, белой холщовой рубахе с синим отложным воротом, открывавшим загорелую жилистую шею, опоясанный поверх штанов толстым ремнем, от которого спускался тоненький ремешок, прикрепленный к рабочему матросскому ножу, спрятанному в карман, в надвинутой на затылок шапке, — Аким Жданов имел вид и повадку молодца-работяги матроса, которого не испугает опасность. Но в нем не было того показного молодечества, каким щеголяют подчас матросы, особенно молодые. Напротив, вся его хорошо сложенная фигура, производила впечатление простоты и беспритязательности.

Покончив с туалетом, Аким вынул из кармана свой единственный доллар и в некотором раздумье глядел на блестящую монету, лежавшую на его широкой мозолистой ладони.

Казалось, в душе Акима происходила какая-то борьба.

Он хорошо знал свою слабость, из-за которой немало претерпевал, — нарезываться до чертиков, когда попадал на берег и когда у него были деньги. Это еще куда ни шло — отчего не погулять матросу? Но беда была в том, что как только Аким брал, по выражению матросов, «четвертый риф», т. е. переходил свой «градус», тогда…

Сам он редко помнил, что бывало «тогда», и напрасно припоминал вчерашние свои дела, просыпаясь на клипере без сапог и без фуражки, в разорванной в клочья рубахе, нередко с разбитым лицом, а один раз даже проснувшись в лазарете с изрядной раной, полученной в руку ножом. Приходилось Акиму узнавать от ребят, что с берега его привезли связанного, что он «начисто разделал» английского матроса, с которым дрался, и если бы не подоспели «наши», то Аким совсем бы «изничтожил» человека. А не то рассказывалось, как Аким треснул унтер-офицера Лаврентьева, совсем зря, как сгрубил мичману и как на весь рейд орал, когда Акима подняли со шлюпки на клипер, и грозил всех разнести вдребезги…

Отрезвевший Аким обыкновенно внимал всем этим сообщениям и приходил в ужас. «Неужто всё это могло быть?»

Но грозный вид старшего офицера, призывавшего Акима на расправу, ясно свидетельствовал, что всё это было. И Аким с виноватым выражением лица, потупив долу глаза, слушал и увещания и угрозы, пересыпанные бранью, переминаясь с ноги на ногу и время от времени произнося тихим, подавленным голосом:

— Виноват, ваше благородие!

Подчас он с тем же покорным видом выдерживал и затрещины озлившегося старшего офицера, но всё-таки не мог дать обещания, что впредь «этого» не будет. Совесть не позволяла Акиму врать, и он уходил в карцер или становился в наказание на ванты, напутствованный обещанием порки. Впрочем, это обещание не всегда приводилось в исполнение. На клипере избегали телесных наказаний, да и притом и старший офицер и остальные офицеры имели некоторую слабость к Акиму, как к отличному матросу и превосходному человеку.

В самом деле Аким Жданов не только был добросовестный, смышленый и бесстрашный матрос, но и на редкость парень скромный и кроткий, не способный, казалось, обидеть и мухи, он не даром пользовался общим расположением. Все любили его за добрый уживчивый нрав и за редкую правдивость. Все понимали, что у Акима золотое сердце.

И вот этот-то кроткий человек совсем преображался, когда ему зашибало в голову. Он становился наглым задирой и ругателем, лез в драку и готов был на всякое буйство, и чем оно бывало отчаяннее, тем любее Акиму. Казалось, что в эти минуты он хотел вволю насладиться своим неудержимым произволом, своим «я», для которого нет никакой препоны, и показать, что он ничего не боится.

Сильно доставалось Акиму в течение его службы. Его нещадно прежде пороли, полагая, что это исправит. Но порка не исправляла Акима. Он крепился известное время, но когда его прорывало, снова буйствовал. На клипере Акима ни разу не наказывали телесно и жалели его. Это, кажется, действовало на Акима сильнее всяких наказаний, и он, случалось, возвращался с берега, хоть и выпивший, но не до точки и буйствовал не столь как прежде.

— Ты бы, Аким, бросил совсем пить, — говорил ему нередко боцман Савельев. — Не умеешь ты с умом пить.

— Это точно, Максим Алексеич, градуса своего не знаю. А бросить — нет силы.

— А ты попробуй.

— Пробовал… Ничего не выходит.

— До беды себя доведешь…

— И сам понимаю, Максим Алексеич… Долго ли до беды.

— У дохтура полечись. Может, у тебя болезнь.

— Лечился и у дохтура в Кронштадте. Славный такой дохтур, Федор Василич был… Лекарство давал…

— И что же?

— Зря лечился… Видно господь бог мне испытание послал.

— Давно бы ты, Аким, унтер-офицером был, ежели бы не эта самая загвоздка.

— За этим я не гонюсь, Максим Алексеич… Бог с ним с унтерцерством, а главная причина: срам от этого моего буйства во хмелю.

Беседовали на эту тему с Акимом и некоторые офицеры. Он больше отмалчивался с виноватым видом неисправимого человека.

Проникнутый добрым намерением не брать сегодня «четвертого рифа», Аким несколько секунд колебался: взять ли с собой весь доллар или теперь же его разменять у кого-нибудь из товарищей, половину оставить на клипере, а на другую выпить?