Читаем Пропасть онлайн бесплатно

Это Омар Хайям. Поэма "Рубайат". Написано в домонгольский период, примерно 900 лет назад. Я читаю эти строки в октябре 2007 года — и такое ощущение, что родились они буквально вчера.

Потому что вчера я ездил в Москву — по страшной непогоди.

Осень преподнесла людям сюрприз, обрушив на Подмосковье дождь со снегом в середине октября — к разочарованию тех, кто уже было вообразил, что "в результате глобального потепления" не сегодня-завтра на ёлках вырастут ананасы.

И вот я иду по городской улице, и имею сомнительное счастье наблюдать такую картину: на автобусной остановке, под весьма куцым навесом, сидят двое — мужчина и женщина. Явно нищие. Прижались друг к дружке и о чём-то переговариваются, едва шевеля посиневшими от холода губами. Одеты, не то чтобы плохо, а, если угодно — неподходяще, так, что одна деталь одежды не стыкуется, не гармонирует с другой. Заметно, что одёжка эта — с чужого плеча. На женщине модная жакетка соседствует со старенькой, выцветшей "цыганской" юбкой, тяжёлыми мужскими ботинками и белой (не слишком чистой — на белом это особенно хорошо заметно) вязаной шапочкой. Мужчина судорожно пытается втянуть неестественно красные кисти рук в рукава куртки — не столь уж и плохой, но явно ему маловатой. Судя по скрещенным и запрятанным максимально далеко под скамейку ногам в кроссовках, ступни у него замёрзли капитально.

А дождь со снегом хлещет вокруг и при малейшем порыве ветра легко достаёт до сидящих… Они уже насквозь промокли и продрогли. Но с остановки не уходят. Видимо некуда им идти. Видать кроме этой хлипкой крыши, которая спасает только от прямых, вертикальных струй дождя (без учёта бокового ветра), нет у них другого пристанища…

Я иду дальше и за стеной одной из многоэтажек (так, что с проезжей дороги не видно) вижу старенький, обшарпанный, очевидно кем-то выброшенный за ненадобностью (или из-за обилия клопов) диван, на котором навалена куча тряпья. Под кучей явно кто-то есть. Это тряпьё уже намокло (допускаю, что пока ещё не насквозь) и снегом припорошено. И я не тому дивлюсь, что кто-то таким макаром от холода спасается, а тому что никто этот диван, с его обитателем, не трогает (даже окрестная шпана!) и милицию не вызывает…

Потом была поездка на электричке, довольно долго шедшей по территории города. И там такая картина: бетонный забор отделяет железную дорогу ("полосу отчуждения", заросшую кустарником и изрядно замусоренную) от жилых домов обычной городской улицы. В одном месте бетонная плита (из коих состоит забор) накренилась, образуя даже не навес, а лишь жалкий намёк на таковой. И вот под этим, с позволения сказать "укрытием", рядом с потухшим костром, свернулся калачиком на охапке опавших мокрых листьев какой-то человек. Дрожь пробирает от одного только взгляда на этого бездомного, спящего (а может уже и неживого) под хлопьями снега, падающего вперемешку со струями ледяного дождя. Этот человек не заблудился в безлюдной тайге, или бескрайней пустыне. Его не ищут с вертолётами и собаками спасатели из МЧС. И телевидение не прерывает своих передач, чтобы взволнованным голосом телеведущего в очередной раз сообщить зрителям о ходе поисков. Человек загибается посреди одиннадцатимиллионного города — одного из крупнейших и богатейших мегаполисов планеты. Того самого города, в котором обалдевшие от безделья и шальных денег "новые русские", набивают купюрами трусы скачущих у шестов проституток; в котором престарелые потасканные "звёзды эстрады" (нередко поющие на уровне дворников) мажутся (отстёгивая нехилые бабки за "процедуры") с головы до ног — кто шоколадом, кто дерьмом, кто спермой — пытаясь ухватить за подол давно ушедшую молодость; в котором "крутится" большая часть всех денежных средств необъятной России…

И подобных свежих кострищ на полосе отчуждения — довольно много. И самих таких полос, тянущихся на многие километры, тоже немало. Москва — крупнейший железнодорожный узел России. Заметно, что ночью там греется много народу, коротая тёмное время суток под открытым небом. Днём, правда, людей тут увидишь нечасто — им ведь есть-пить что-то надо, приходится кусок хлеба как-то промышлять.

И пассажиры электричек вовсе не удивляются тому, что частенько видят из окон. Бездомные живущие в полосе отчуждения? Эка невидаль! Тут своих проблем полон рот!

Вот сидят напротив две студентки (как явствует из их болтовни). Трещат языками.

Сначала повествует одна: "…А мы типа уже уходить собрались, бабки закончились. Тут он подваливает — "девочки, коктейль будете? Я угощаю"… Я говорю — "я не буду". Надька говорит — "я буду"… Он, короче, покупает ей коктейль — тот триста с лишним рублей стоит. Подсаживается… Надька спрашивает, типа — "где работаешь?" Он говорит — "на Рублёвке". Прикинь — мы чуть не упали! Я говорю — "ты чё там — подметаешь?.." Тут какие-то парни нарисовались. Он к ним подошёл, пошушукался… Подходит опять к нам: "девочки — я вас покидаю". И ложит на стол сотню. Надька говорит: "ты чё, типа нас подставляешь? Коктейль больше трёхсот рублей стоит! У нас бабок нет…" Прикинь — он скривился, как будто лимон сожрал. Ну заплатил, короче…"

— "Развели парня!.."

Обе смеются.

Теперь изливает душу другая: "…А мой брат — такой тупой, такой тупой, просто ужас! Мать хочет его в колледж отдать — прикинь! Там все самые тупые учатся — туда ведь за деньги берут, поэтому никого не отчисляют. Он стопудово там пить-курить научится, матом ругаться… А сколько он жрёт! Сколько жрёт!.. Вчера вот такой шмат колбасы купили — он уже всё сожрал!.."

Да… Какие уж там бездомные за окном, если тут беда такая — брат жрёт много!

Потом, уже на обратном пути, иду мимо дач. Слышу, во дворе одной дачи (скорее уж виллы) — ругань площадная. Хозяин костерит на чём свет стоит кучку гастарбайтеров — по виду таджиков. Вроде бы они у пристройки крышу плохо отремонтировали. А может и не плохо — может он сам в этом дуб. Или платить не хочет. Он работяг — и по матери, и так, и сяк, и разэдак. Они стоят — и ни гу-гу…

Ну ясное дело: он — хозяин. Они — слуги. Хотя, для кого-то и он — шестёрка.

А я возвращаюсь в свой закуток. Именно такое определение больше всего подходит моему самодельному жилищу, сооружённому в лесу. Ведь я сам — бездомный. Нищий. Или, как говорят в наше время — бомж. То есть — "лицо без определённого места жительства". Такая вот милицейская аббревиатура, ставшая обыденным словом русского новояза.

Видимо меня следует считать счастливчиком — далеко не у каждого бездомного есть своя конура. Как говорится — всё познаётся в сравнении.

При свечке (электричества у меня разумеется нет) я читаю Хайяма. И никак не могу привыкнуть к мысли, что его стихам — почти 900 лет.

М-да… Чем не вопрос для нашего времени?..

Ну… Тут блюдолизы с Хайямом конечно не согласятся. То-то ржут наверное, читая подобное — ведь в наше время только они и живут. Остальные — существуют.

Впрочем — разве "хозяева жизни" такое читают?..

Сколько за эти девять веков прибамбасов изобретено — всяких железок, тряпок, деревяшек! Только вот кто бы придумал, как на миллиметр улучшить души людские! Ведь пять с половиной миллионов бездомных в сегодняшней России — не считая трёх с лишним миллионов беспризорных детей! Неужто во времена Хайяма хуже было? Что-то не верится…

Вот я, в XXI веке, загнан в лесную чащобу как зверь (другие и такой хижины не имеют) — и загнан не вчера, и не год назад.

Для меня всё началось давненько…

Декабрь 1994 года. Сегодня тепло — по комяцким меркам. Градусов 16 ниже нуля. "Свежий" ветер гонит позёмку. Несильный такой ветерок, от которого (повей он в Москве) прохожие обычно зябко жмутся, тихо охая, крякая, матерясь и кутаясь во что придётся.

В Коми никто особо не жмётся и не охает. Наоборот — ворот нараспашку. Потеплело же!

Откуда-то из-под занесённых снегом кустов, слышится несмелое чириканье воробья. Видимо пернатый оптимист тоже склонен считать, что на улице весной запахло — а значит жизнь не столь уж плоха…

Сегодня я освобождаюсь. Выхожу на свободу из лагеря, отсидев шесть лет.

Солдатик на вахте, насупив брови и пытаясь имитировать зычный командирский бас, строго спрашивает номер моего паспорта. Вопрос довольно идиотский. Не так-то просто запомнить номер документа, которого 6 лет в глаза не видел (тем более что я и не пытался никогда его запоминать). Здесь ведь не курорт — у иных так крышу сносит, что имя-то своё порой забывают. А теперь мне это и вовсе ни к чему — я уже знаю, что мои документы заботливо "утеряны" администрацией колонии. Вот были они в "личном деле" — и вдруг их не стало. Разумеется, само личное дело целёхонько — до последнего листочка. Ещё бы! Оно необходимо для того, чтобы человека легче было упрятать за решётку. А документы нужны освободившемуся именно затем, чтобы где-то как-то устроиться и больше на нары не попадать. Как говорят в Одессе — почувствуйте разницу.

А если некому будет баланду за забором хлебать — кто будет кормить дармоедов из МВД и армию всевозможных прокуроров, судей, следователей, оперов и иже с ними? Кто будет содержать охрану и администрацию многочисленных (по-прежнему многочисленных!) лагерей, всевозможных вольнонаёмных прилипал и прочих кругломордых и круглозадых "сирот", роящихся вокруг каждой колонии, подобно мухам у кучи нечистот?..

Врочем, сейчас, глядя на губошлёпа в кирзачах, я не думаю о проблемах трудоустройства — эти мысли навалятся позже, когда нервы чуть улягутся. Просто вспомнил (возможно — не совсем кстати) про знакомого расконвойника (это зэк, имеющий право в дневное время без охраны работать за пределами зоны) который рассказывал, как на его глазах (когда он что-то ремонтировал в казарме) один из солдат охраны, пинками учил своего сослуживца, как правильно мыть кастрюлю. Пинал, обещая в недвусмысленных и весьма сочных выражениях, ночью отыметь во все дыры.

Уж не знаю, насколько там у них исполняются подобные обещания — армия давно и успешно усваивает те нормы поведения, от которых уже отказались (по крайней мере — научились этого стыдиться) зэки в лагерях.

Но расконвойник не выдержал и вступился за солдата — довольно решительно и тоже не в самых учтивых выражениях. Этого окрика зэка (по сути — бесправного раба) оказалось достаточно. Не то чтобы солдат-беспредельщик очень испугался — скорее он очень удивился. Видимо его отцы-командиры никогда не говорили ему, что подобным образом вести себя нельзя…

Интересно, этот сосунок в гимнастёрке, пытающийся корчить из себя шибко строгого охранника — не тот ли самый салага, отведавший запах сапогов (а может и чего иного) своего, более наглого сослуживца?.. Впрочем — какая разница? Кто из них через это не прошёл?..

Главный кошмар не в том, что они лупят друг друга кирзачами, уродуя тело — а в том, что им уродуют душу, приучая убивать людей. Ведь если какой-нибудь зэк, доведённый до умопомрачения издевательствами (при том, что ему может и сидеть-то осталось полгода), попытается перелезть через забор, чтобы скрыться подальше от этого ада земного — то часовой обязан будет его застрелить. 18-19-летний пацан, обязан будет убить человека прицельным выстрелом — как зверя на охоте. За это ему дадут 10 суток отпуска. Такса такая. Его будут хвалить. Будут ставить в пример сослуживцам.

Если же он не станет стрелять (бывает и такое, правда редко — не у каждого рука поднимается на убийство, не у всех ведь скотское воспитание) — его ждёт наказание. Как на психике молодого парня скажется факт убийства им человека, как он с этим будет жить — никого не интересует.

При этом все, имеющие отношение к лагерной "системе", прекрасно знают, что особо опасные преступники, наиболее влиятельные бандиты, практически никогда с зон не бегут. Им — незачем. У них и в зонах — санаторные условия. Да и сидят таковые обычно недолго — в тех случаях, когда вообще сидят. На "запретку" кидаются самые униженные, самые затравленные, замордованные, безответные — вопреки глуповатым повествованиям приключенческих книжек-боевиков (и кинофильмов), красочно живописующих побеги кровожадных гангстеров, которых долго и упорно ловят мужественные солдаты и офицеры внутренних войск.

Полной чушью является и мнение о том, что в побег бросаются разоблачённые стукачи, над которыми нависла угроза расправы. Зачем им куда-то бежать, если к их услугам — защита администрации, которая уж в крайнем-то случае может отправить провалившегося стукача на другую зону. Только и всего.

Но кого интересуют все эти нюансы, если с незапамятных времён существует инструкция — беглец должен быть убит. Пойманного живьём беглеца (обязательно!) забивают до полусмерти. Зачастую подвергают его изощрённым пыткам. Так было в сталинскую эпоху, так было во временя Брежнева и Андропова, так есть сейчас. И молодых сопляков учат, натаскивают, поощряют — бить, уродовать, калечить людей, которые не сделали им ничего плохого. И беглец — русский человек — знает, что другой русский человек, ещё и жизни-то не видавший, ищет его, гонится за ним, чтобы застрелить, или искалечить, отбить всё что отбивается. Этот человекопёс идущий по пятам — лютый враг, с которым просто смешно сравнивать какого-нибудь "дальнего", "потенциального" противника, — скажем, китайца, или американца.

Демобилизуясь из армии, солдат-"вэвэшник" обычно переодевается в гражданскую одежду и старается поменьше брякать языком о своих подвигах — потому что есть, в принципе, какое-то сознание позорности такой "службы". Но душа его уже искорёжена. Психика уже развращена сознанием превосходства над определённой частью окружающих и чувством безнаказанности.