Читаем Пролог онлайн бесплатно

Проселочной дорогой, по колоти, брели четверо. Двое впереди и двое позади. Передние были в яловых сапогах, густо припорошенных пылью, в поношенных пиджаках и широких, навыпуск, штанах из домотканого полотна; блеклые, утратившие свой прежний вид фуражки свидетельствовали о принадлежности к ведомству, но к какому именно, определить было трудно; под мышками несли небольшие, наспех связанные узелки.

Шедшие на некотором расстоянии были конвойные. Один — сотский, другой — крестьянин в простой, но добротной одежде.

Путники, видимо, прошагали немало верст и теперь устало передвигали ноги. Разговаривать им уже не хотелось или было не о чем, все же изредка они перебрасывались словами.

— А сапоги-то у них ничего, — обратился к своему напарнику крестьянин, — видать, неношеные.

— Говорю же тебе, никакие это не пильщики, прикидываются ими, — вполголоса ответил сотский. — Пропагаторы они. Очень может даже из господ.

— Еще чего!

— Вот те и «чего». Нынче так повелось — с мужиком быть запанибрата, в народ ходить. Мужик, ясное дело, не пойдет, куда ему, темному, а эти, — он кивнул в сторону арестантов, — или скубенты, или из чиновных. Говорят, отставные офицеры среди них случаются. А кто они? Из господ, ясное дело.

Конвойные умолкли.

Прошли еще несколько десятков шагов, и сотский, толкнув локтем своего напарника, так же тихо продолжал:

— Нет, ты посмотри: похожи они на мужика или хотя бы на ремесленника?

— Одежкой-то вроде похожи.

— Одежкой. А ты копни глубже, послушай, об чем они да по-каковски судачат.

— Не приводилось.

— Будто не слыхал, что нынче в селах творится.

— А что?

— Мужики бунтуют, грозятся землю у господ отобрать.

Крестьянин резко остановился.

— Вот-те крест святой — не слыхал.

— Ну и простофиля! — все более возбуждался сотский. — Ты, может, не слышал и того, что андрюшенский помещик Ярцев чуть ли не задаром землю свою крестьянам отдал?

— Про Ярцева слышал. В позапрошлую неделю в Торжке на ярмарке говорили.

— В позапрошлую. Этак ты и конец света прозеваешь, — засмеялся сотский.

— Ну, уж это меня не минует, — ответил крестьянин. — Откуда же оно все идет, не пойму?

— Чего не поймешь?

— Да того, что ты говоришь... Бунты, Ярцев...

— Все от них, — кивнул на шагавших впереди. — От пропагаторов. Ходят по селам, кому книжечку подсунут, кому слово скажут. В Алексейкове, говорят, читали о какой-то такой земле, где все живут как в раю. И царь у них выборный, ну, к примеру, как наш староста... И еще слух идет, будто наши мужики много податей платят, и повинности всякие их заедают, и, стало быть, у них потому мало земли, что вся она кругом господская.

— Дела-а...

Солнце клонилось к закату, длиннее стелились по земле тени от деревьев, а дороге не было видно конца.

— Долго нам еще брести по этой колоти? — обратился к конвойным один из передних, широкоплечий, среднего роста крепыш.

— Ступай, ступай, — ответил сотский. — Ваше дело шагать.

— Но ведь мы не арестанты.

— Раз под конвоем, значит арестанты. И разговаривать с вами не велено.

— Не торопитесь, господин сотский, еще неизвестно, кто из нас окажется в арестантах. — Скупо улыбнувшись, крепыш многозначительно посмотрел на конвоира, поправил узелок, то и дело выползавший у него из-под руки.

— Оставь, Сергей, — сказал вполголоса шедший рядом с ним молодой человек чуть повыше ростом. — Зачем злить?

— Да мы разве что? — уже миролюбивее произнес сотский. — Велено доставить к волостному — и крышка. Там пусть разбираются. Мы — служба.

— Эх, служба, служба! — сокрушенно проговорил тот, которого назвали Сергеем. — А все-таки скоро передышка будет, а?

В его тоне не чувствовалось резкости, скорее приязнь, и конвойные смягчились, расстояние между ними и арестантами заметно сократилось.

— Как только доберемся до ближайшей деревни, — ответил сотский, — так и отдохнем. А что, притомились?

— Еще бы. Верст двадцать, поди, отмахали.

— Двадцать с гаком. Сразу видно, что пешком мало ходите, сапоги-то у вас совсем не истоптаны. Как же это вам так удается? В одном месте пилите или...

— Всяко бывает, — перебил его Сергей. — А ходим мы больше в лаптях, потому и сапоги целые. Вот так, — подмигнул сотскому и рассмеялся.

Конвойные переглянулись, подобие улыбки искривило их рты.

— Это правда, что вы пропагаторы?

Вопрос прозвучал неожиданно. В нем не чувствовалось ни провокации, ни сугубо служебного, официального тона.

— Конечно, правда.

— Не мели глупостей, — прервал Сергея приятель.

— Почему же? Если считают нас такими... Только как это понимать? — Сергей даже остановился, повернулся к конвойным. — Разговаривать с нами не велено, а вы...

— Идем, идем, — вмешался его товарищ. — Из этих шуток добра не будет.

Миновали лесок, и за густой порослью елок, орешника и осинника показалось село, лежавшее в разлогой балке.

— Вот здесь, кажись, и заночуем, — проговорил сразу оживившийся сотский.

Село тянулось вдоль долины, серело потрескавшимися от времени тесовыми кровлями.

Кое-где над хатами из труб вились дымки и таяли в холодной осенней синеве. Возле крайних дворов было безлюдно, пусто, за изгородью отлеживалась скотина, лениво побрехивали на путников собаки, зато дальше по улице — очевидно, в центре — толпился люд. Похоже, там было гулянье.

— Какой, кстати, сегодня день? — спросил Сергея товарищ.

— Не воскресенье ли? — ответил тот, отсчитывая в уме дни. — Так и есть — воскресенье.

Их, конвоиров и арестантов, праздничная толпа уже заметила, притихла и с любопытством поджидала.

— Присядьте-ка вон там, — указал сотский на лежавшие у плетня бревна, и задержанные свернули в сторонку, утомленно сели на старые, покрывшиеся мхом колоды, с удовольствием вытягивали гудевшие от усталости ноги, распрямляли плечи, пристально смотрели на крестьян. Те быстро оживились, окружили конвоиров, расспрашивали их о чем-то, в чем-то убеждали. Конвоиры отнекивались, жестикулировали, громко говорили с обступившими их людьми до тех пор, пока из ворот не вышел плотный, по-праздничному одетый человек.

— Что тут за оказия? Кто такие? Откуда и куда? — нарочито громко обратился он к неизвестным. Крестьянин явно был подвыпивший, а точнее сказать — пьян, как, впрочем, и все остальные. Он часто переступал с ноги на ногу, лицо его было не в меру красным, почти бурякового цвета, и слушал он сотского не очень внимательно, только так, для порядка.

— Видимо, староста.

— Возможно, — перебросились словами арестованные.

— Вот здесь бы нам, Митя, поработать. Хотя бы с недельку.

— Да. А ты все же будь поосторожнее, Сергей. Разве можно так с конвоирами?

— Да ну их к черту, — махнул рукой Сергей. — Думаешь, старшине доложат? Послушают, пораскинут мозгами, а доложить побоятся.

— Однако не следует рисковать. И так неизвестно, избавимся ли мы от этой беды. Дело, видишь, принимает серьезный поворот. Иначе не препроводили бы нас к становому, не вели бы в такую даль.

Спор в толпе тем временем поутих, староста уже похлопывал конвоиров по плечам, на какое-то время те даже затерялись среди мужиков, но вот снова показались, направились к арестантам.

— Вот что, — сказал сотский, — здесь будем ночевать. Вас определят в сарай, там есть сено, выспитесь к утру. Да смотрите мне! — решил пригрозить на всякий случай.

— Бедняги. Такие молодые. За что же их? — спрашивали крестьяне.

— Это не наше дело, за что, — вмешался староста. — Разберутся. Наше дело — накормить, ночлег дать, а там — с богом.

Путников ввели в просторный, поросший густым, поблекшим от ранних заморозков спорышом двор, в глубине которого виднелся сарай.

— Входите в дом, — распоряжался староста. — Сегодня у нас престольный праздник святой Параскевы, не грех и выпить. — Он казался щедрым, гостеприимным, этот столп местной власти. Его словам не перечили.

Конвоиров и задержанных посадили за стол, пододвинули к ним еду, наполнили крепкой брагой большую глиняную чашку и поставили перед старостой.

— Ну, — сказал староста, поднимая обеими руками чашку, — перед всевышним все мы равны, все одинаковые, так что... с богом! — Отпив немного, он передал ее соседу, а сам взял ломоть ржаного хлеба, с наслаждением понюхал и потянулся к яствам.

Выпили и подорожные. За столом стало оживленно, глиняная посудина то и дело наполнялась хмельным напитком, ходила по кругу. Когда она пошла в очередной раз, сотский наклонился к старосте и заплетающимся языком сказал, кивая на арестованных:

— Может, им хватит?

— А это уж как они захотят, — стоял на своем староста. — Если они честные люди, то почему же с ними не выпить? А если тово... То тюрьмы им не миновать. А пока что пусть погуляют. Правду я говорю, а? — Он обвел посоловелым взглядом присутствующих. — Так-то. Пейте, ребята, да ума не пропивайте. Конь о четырех ногах и тот спотыкается. А вы... тово... всякое случается.

«Ребята» прикладывались к чашке с брагой, с аппетитом настоящих пильщиков налегали на разные яства, громко нахваливали хозяев да благодарили за угощение, изредка пристально поглядывая на своих заметно хмелевших конвоиров.

Ужин затягивался, уже сгустились сумерки, а крестьяне ели, пили, охрипшими голосами пели, обменивались солеными шутками, дымили едким самосадом.

— Известить бы своих, — улучив момент, шепнул товарищу Дмитрий.

— Надо бы, — согласился Сергей. — Но через кого?

— А наши стражи уже пьяненькие, — добавил многозначительно Дмитрий.

Радовались каждому очередному глотку браги, которую не переставали глушить конвоиры, а сами лелеяли тревожные мысли о побеге. Сидели смирные, спокойные, чтобы ни жестом, ни словом не вызвать подозрения; слушали пьяную болтовню, отвечали на вопросы любопытных, назойливых, старались казаться подвыпившими, — думали же только о том, как бы улучить момент да вырваться из лап, так внезапно их схвативших. Знали, что со времени своего исчезновения из Петербурга, как только пошли «в народ», их разыскивают и, видимо, теперь напали на след. А это означает — если попадут в руки жандармов, уйти вряд ли удастся. Единственное спасение — побег. И незамедлительный, потому что завтра, когда препроводят и сдадут становому, когда за ними захлопнется железная дверь тюрьмы, будет поздно.

Сельчане, сидевшие у старосты, уже не могли больше пить, многие из них клевали носом, все же еще раз пустили по кругу чашку с брагой и лишь после этого начали расходиться.

Когда в хате осталось совсем мало людей, староста тоже встал и, придерживаясь за край стола, встряхивая головой, словно отгоняя от себя какой-то призрак, провел широкой ладонью по влажному лицу, окинул мутным взором пространство и решительно сказал:

— А теперь... спать! Вы, — кивнул на конвоиров, — здесь, на полу, ложитесь... Их, — это уже относилось к задержанным, — отведите в сарай. Сторожами будете... — он назвал по именам нескольких из оставшихся в избе крестьян. — Разделите меж собою ночь и... смотрите! Головой поплатитесь, если...

Мужики попытались было возражать, но староста стукнул кулаком по столу, нашумел на них, и те, уладив меж собой, кому когда становиться на стражу, двинулись с арестованными к выходу. Но когда те переступили порог, сотский вдруг крикнул:

— Стойте! Останетесь здесь. Будем все спать на полу. Внесите им охапку сена, — сказал крестьянам.

Ледяным холодом повеяло в души задержанных, их сердца тревожно сжались. Нехотя вернулись, положили под скамьи свои узелки.

Вскоре принесли сено, разбросали по полу, сверху постелили рядно.

— Вот здесь и ложитесь.

— Ладно, пусть по-вашему. Да только из сарая они тоже никуда бы не ушли, — сказал староста.

Он еще немного потоптался и вышел во двор. С ним удалились и остальные гости. В хате сразу стало непривычно тихо, отдавало винным перегаром, висел густой табачный дым, пахло потом. Кто-то открыл окно, со двора повеяло свежестью, послышался шелест опавших листьев.

Сергей и Дмитрий легли, подложив под головы узелки, и притихли, а стражники все еще вертелись, поудобнее устраиваясь на скрипучем полу, пьяно перешептывались, и нетрудно было понять по отрывкам их разговора, что они делают это для того, чтобы не заснуть.

А ночь наступала, немела, умолкли улицы и дальние околицы села, долго шумевшие по случаю праздника, небо прояснилось после вечерней мглистой дымки, показались крупные осенние звезды.

Друзья лежали тихо, не смежая век, хотя усталость и сон давно одолевали их. Эта внезапная перемена с ночлегом, на который они так рассчитывали, разрушала прежние планы, и теперь надо было обдумывать новые варианты побега. Неужели те, лежащие на полу, так всю ночь и не заснут? Неужели чувство служебного долга возьмет верх над усталостью и опьянением? Выпили же, окаянные, крепко!

Прислушивались, мерно дышали, делали вид, что давно спят, а конвоиры нет-нет да и перемолвятся словом, скрипнут половицами, повернутся с одного бока на другой... А сон их одолевает, давит, сковывает руки, ноги, мысли, тяжело опускается на лица, на глаза, и сдерживать его становится все труднее.

Наконец стражники умолкли. Друзья полежали еще минуту-другую, не выказывая никаких признаков своего присутствия, а когда услышали мерное похрапывание, слегка пошевельнулись, один из друзей даже приподнялся, сел, осматриваясь. Конвоиры действительно спали.

Сергей встал, подошел к окну, выглянул. Кажется, во дворе никого нет. Ночь, осень, звезды. Окно выходит прямо в сад. Главное — выскочить, проскользнуть, никого не разбудив, а там... Он обернулся, Дмитрий уже был наготове.

— Иди первый.

Прихватив узелок, Сергей влез на подоконник, на какой-то миг его фигура заслонила собою темно-синий просвет, затем исчезла...

Бежали огородами, иногда спотыкались, путались в бурьянах, а грудь распирала волнующая радость. Ушли! Спаслись! Конвойные, староста, все, что их ожидало, что их караулило, — позади... Вот и окраина села, дорога, по которой они входили в село... Вдруг подняли лай собаки, беглецы застыли у плетня, прислушались, — кроме лая, ничто, кажется, не тревожило ночь, — и они пошли дальше. На холме, где начиналась опушка леса, перевели дух, в последний раз взглянули на село, где крепко спала их незадачливая стража. Собаки перестали лаять. Кругом была торжественная тишина.

— Ну, дружище, — сказал Сергей, — кажется, вырвались. Перед нами теперь одна дорога. Поклянемся же, что никогда с нее не свернем, будем идти честно и победно.

Они обнялись, расцеловались.

— А теперь — вперед. Подальше от этих мест.

— До железной дороги, пожалуй, верст двадцать.