Читаем Проклятие рода Плавциев онлайн бесплатно

Публий Аврелий Стаций, римский сенатор

Кастор, его слуга

Помпония, подруга Аврелия

Гней Плавций, богатый провинциал

Паулина, вторая жена Гнея

Плавций Аттик, первенец Гнея

Елена, жена Аттика

Невия, дочь Елены от первого брака

Плавций Секунд, второй сын Гнея

Плаутилла Терция, дочь Гнея, его третий ребенок

Луций Фабриций, сын Паулины от первого брака

Сильвий, вольноотпущенник Плавциев

Деметрий, рыбовод в имении Плавциев

Паллас, художник

Ксения, рабыня

Рим, 772 год abUrbecondita[1] (19 год)

Факелы погасли, и большой особняк[2] на Виминальском холме погрузился в ночную тьму.

Прижавшись к стене перистиля[3] и опасливо осмотревшись, человек осторожно прошел в тень колоннады, стараясь не скрипеть сандалиями. У резной деревянной двери он глубоко вздохнул и заглянул в ее ажурный просвет.

Как он и думал, таблинум[4] был пуст: в отсутствие хозяина, уехавшего в Антий на званый ужин, никто не посмел бы войти в эту комнату. Неслышно, словно наемный убийца, он проскользнул внутрь и прикрыл за собой дверь.

Сделав несколько шагов, человек нащупал масляную лампу и осторожно зажег ее, уменьшив фитиль. При слабом свете пламени он увидел кровать, стулья и стоящий у стены большой сундук фисташкового дерева, инкрустированный серебром, с черным замком, подмигивавшим, словно кокетливая женщина.

Человек, проникший в комнату, пошарил в складках туники, достал ключ и наклонился к сундуку.

Мгновение спустя голова его словно взорвалась. Тело медленно сникло, опустившись на пол возле сундука, лампа упала, расколовшись вдребезги, и теплое масло разлилось по мозаичному полу большой липкой лужей.

На другой день в атрии[5] на Виминале разговаривали двое детей, умолкая всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь из слуг.

— Все это ложь! Мой отец не вор! — возмущался младший мальчик, такой худенький, что утопал в своей просторной одежде. — Хотя бы пустили меня к нему!

— Невозможно, Парис. Старший слуга Аквила поместил его в чулан, где отбывают наказание, — уверенно и спокойно ответил другой мальчик, года на четыре старше.

— Как я могу верить в такие ужасные обвинения? Весь Рим знает, что мой отец Диомед — самый честный из управляющих! Его непременно оправдают, верно же?

— Если дело обстоит так, как ты рассказал, не очень-то рассчитывай на это, Парис. Его нашли без сознания возле пустого сундука с ключом в руках, — сразу же разочаровал его старший товарищ.

— Помоги ему, Аврелий… благородный Публий Аврелий Стаций! — упорно настаивал младший мальчик. — Прошу тебя, ты можешь это сделать. Тебе почти шестнадцать лет, и ты — наследник!

— Ну и что? Я все еще ношу буллу, и мое слово ничего не значит в семейных вопросах, — объяснил Аврелий, трогая полую золотую подвеску с амулетами, которую римские дети, рожденные свободными, всегда носили поверх претексты.[6] — И по закону я всегда буду оставаться несовершеннолетним, пока жив мой отец.

Парис в растерянности оглянулся. В Риме все права принадлежали paterfamilias — отцу семейства, самому старшему человеку в доме. До его смерти дети были совершенно бесправны, поэтому нередко встречались люди весьма преклонного возраста, целиком зависевшие от своего отца-долгожителя, но в то же время человек, рано оставшийся сиротой, мог в свое удовольствие распоряжаться состоянием.

— Может, твоя мать… — неуверенно заговорил Парис, хорошо понимая, что затронул больную тему.

— Она в Антиохии со своим пятым мужем. Я не видел ее уже три года, — объяснил Аврелий.

— Тогда kyria[7]Лукреция! — настаивал Парис.

— Любовница отца терпеть меня не может и даже не пытается этого скрывать. Она молода, красива, тщеславна и надеется получить какие-то выгоды от связи с могущественным патрицием. Но он обращается с нею как со служанкой, а когда сердится, даже пускает в ход кулаки. Я не раз слышал, как он бил ее, когда напивался, — сказал Аврелий, умолчав о том, как исподтишка часами наблюдал за блистательной и недоступной матроной. — Лукреция и не думает жаловаться, сносит любое унижение, чтобы не утратить своих привилегий, хотя на самом-то деле они ничтожны: пригоршня сестерциев,[8] разрешение надевать по большим праздникам семейные драгоценности и бесплатное пользование домиком на Целиевом холме. Она убеждена, что, не будь меня, ей удалось бы уговорить моего отца жениться на ней или хотя бы завещать ей что-то. А ему, с другой стороны, удобно оставлять ее в заблуждении… и ссылаться на меня всякий раз, когда не хочется открывать кошелек.

У Париса задрожали губы.

— Выходит, ничего нельзя сделать, чтобы помочь отцу?

Глядя на испуганного мальчика, Аврелий не стал огорчать его сильнее.

— Давай немного подумаем, Парис. Наверное, должно быть какое-то другое объяснение этой краже. И в самом деле, не все в случившемся понятно, — проговорил он, убеждая скорее себя, чем друга. — Например, как мог твой отец открыть сундук в темноте?

— У него была масляная лампа, она разбилась вдребезги. Говорят, он уронил ее, поскользнулся на масле и ударился головой об угол сундука, который опустошал.

— В таком случае куда он дел украденное?

— Никто не знает. И это, в общем-то, единственное обстоятельство, которое может служить доказательством его невиновности.

— Забудь об этом, Парис. Всегда можно сказать, будто у твоего отца был сообщник, — покачал головой Аврелий, огорчая друга.

— Кто-нибудь из слуг?

«Или его собственный сын!» — подумал Аврелий, поостерегшись, разумеется, высказать свое опасение вслух.

— Так или иначе, но Диомед почему-то осмелился войти в эту комнату, — произнес он.

— Это верно, но, скорее всего, он хотел только убедиться, что там все в порядке, прежде чем отправиться спать. И как раз в этот момент получил удар по голове, — объяснил Парис.

— Но на затылке нет раны, нет и никаких других примет, что на него в самом деле кто-то напал, — заметил Аврелий.

— Выходит, даже ты не веришь ему! — горестно воскликнул мальчик.

— Я не говорил этого, — возразил друг. — Что синяков нет, это еще ничего не значит. Известно же, что некоторые удары не оставляют на коже никаких следов. Против твоего отца, однако, есть и другие довольно серьезные улики. Каким образом, например, Диомед объяснит, почему сжимал в руке ключ или почему в комнате, где вы с отцом спите, обнаружена золотая пряжка? Старший слуга Аквила нашел ее там сегодня утром — она была за сундуком. Это старинное, дорогое украшение, переходит у нас из поколения в поколение, и наша семья редко использует его, предпочитая хранить в сундуке.

— Ясно же, что настоящий вор подсунул пряжку в наши вещи, чтобы свалить вину на моего отца! — заключил Парис.

— А у кого мог быть ключ от сундука? — поинтересовался Аврелий. — По традиции отец семейства всегда носит его на шее и никогда никому не передает. Его секретарь Умбриций между тем убежден, что твой отец мог тайком сделать себе слепок. Если так, то дело совсем плохо!

— Почему?

— Потому, Парис, что в сундуке хранится также рубиновая печать семьи Аврелиев, и она равноценна подлинной подписи отца семейства на любом документе… Понимаешь, что это означает?

— Но печать не украдена! Не могут же просто так обвинить честного человека! — возмутился мальчик.

— К сожалению, тут есть и другие обстоятельства, — неохотно продолжал Аврелий. — Аквила утверждает, что некоторое время назад мой отец приказал ему под большим секретом проверить книгу счетов.

— Ну и что?

— А то, что он, похоже, подозревал какой-то непорядок в управлении.

— Проверка? — побледнел мальчик, не решаясь спросить, что же выяснилось.

— Не волнуйся, Парис, никаких нарушений не обнаружено, — успокоил Аврелий, догадавшийся, о чем подумал мальчик.

— Значит, можно что-то сделать. Умоляю тебя, Аврелий, поговори с dominus,[9] как только он вернется. Попробуй объяснить ему все. Я дрожу при одной только мысли, что может произойти, если отца сочтут виновным. Ведь хозяин уже не раз обрекал людей на смерть! Помнишь Пульвилия!

Аврелий грустно покачал головой. Он слишком хорошо помнил тот случай. Бедного раба, поднявшего руку на хозяина, чтобы защититься от его ударов, велели распять, а товарищей, поддержавших его, отправили на невольничий рынок, выставив на продажу, словно вьючных животных.

Внезапно оказавшись свидетелем насилия и подлой низости своего родителя, молодой человек осудил его со свойственным юности нравственным максимализмом. И постепенно сыновья любовь испарилась, как вода в водяных часах, перетекающая капля за каплей из верхней половинки в нижнюю.

— Ты же знаешь, что у нас с ним не слишком теплые отношения. Он считает меня строптивым, непослушным и думает, будто добьется повиновения угрозой оставить без наследства, — с печалью произнес молодой Стаций. — Но если он рассчитывает, что это подействует на меня, и я склоню голову, то ошибается. Не запугиванием завоевывают уважение сына.

— И все же ты ведь любишь его… — рискнул заметить Парис, обожавший своего отца Диомеда.

— А за что его любить? — спросил Аврелий. — Он трус, всегда готов унизить слабого и не стыдится угодничать перед теми, кто сильнее его.

— Забудь о своих обидах и поговори с ним! Он выслушает тебя, ведь ты его единственный сын! — в отчаянии произнес Парис.

— Судя по тому, как он обращается со мной, вряд ли станет слушать, — заметил Аврелий. — Меня пороли куда чаще, чем иных моих слуг… Знаешь, он велел учителю Хрисиппу бить меня всякий раз, когда тот посчитает нужным. И уверяю тебя, эта старая мумия не скупится на расправу: он умирает от злости, что с ним обращаются как с простым рабом — с ним, учившимся у лучших учителей. Ругаться с отцом он не может, вот и вымещает все на мне.

— Я понимаю, чего тебе стоит просить о чем-либо отца, но сделай это ради меня! — снова взмолился друг.

— Ладно. Ради нашей дружбы забуду свою гордость и постараюсь что-нибудь сделать.

— Попросишь помиловать?

— Это бесполезно, Парис. Отец — человек злобный и мстительный, а в ярости вообще теряет разум. Чтобы убедить его в невиновности Диомеда, ему нужно представить хотя бы несколько весомых доводов, да и то неизвестно еще, станет ли он слушать нас. К сожалению, Аквила запер на ключ таблинум, поэтому невозможно осмотреть его.

— Но я собрал в мусоре осколки лампы. Может, они окажутся полезными. Вот посмотри!

— Покажи! — попросил Аврелий и принялся рассматривать черепки. — Вот сразу одна довольно любопытная деталь. Некоторые куски еще в масле, но какие-то они шероховатые, чувствуешь? Будто что-то прилипло, — заметил он, проводя пальцем по одному из осколков.

— Может, пыль?

— Нет, для пыли слишком крупные частицы. Песок, я думаю.

— Это важная улика?

— Да, — взволнованно ответил юноша. — Это означает, что твой отец, скорее всего, сказал правду! Если его ударили мешком с песком, на затылке могло и не остаться никаких следов. Мне кажется очевидным, что настоящий вор воспользовался именно таким оружием, чтобы оглушить его, и не заметил, что мешок порвался и песок просыпался на пол. Когда лампа упала, песчинки прилипли к горячему маслу.

— Молодец! — обрадовался Парис.

Аврелий улыбнулся, расслабившись. По правде говоря, он не очень верил, что этот его вывод соответствует действительности, но не станет же он делиться сомнениями с другом, и без того расстроенным и перепуганным.

— Чувствую, мы на верном пути, — сказал он, чтобы приободрить его. — Надо идти дальше.

— Но как? — растерялся мальчик.

— Прежде всего, нужно завладеть пряжкой, найденной в вашей с отцом комнате, и внимательно осмотреть ее.

— Как будто кто-то нам ее даст! — простонал Парис.

— Да уж, сомнительно. Но тем не менее… Поскольку вряд ли кто захочет добровольно показать ее, остается только одно — украсть! — воскликнул Аврелий, широко улыбнувшись и покровительственно приобняв друга за плечи.

Часом позже Аврелий вернулся в перистиль, где его ожидал Парис, и показал другу пряжку.

— Как тебе это удалось? — удивился Парис, восхищенно глядя на молодого Стация.

— Забрался с крыши через решетку в комнату рабов. Я не сомневался, что Аквила запер такую важную улику у себя в комнате. И действительно, она оказалась в деревянной шкатулке у кровати. Вскрыть замок не составляло никакого труда.

— А зачем тебе теперь эта пряжка? — спросил Парис, уже окончательно уверовав в успех. Все должно разрешиться самым лучшим образом, раз Аврелий взялся за это дело.

— По правде говоря, даже не представляю, — ответил молодой человек, вертя пряжку в руках. — Какая прекрасная резьба, ты не находишь, Парис?

— Лев, стоящий на задних лапах, крылатая женская фигура на фоне и надпись по-гречески NAMEO. Это знаменитый немейский лев, которого одолел Геракл, — пояснил его друг.

— Верно, но в написании ошибка. По-гречески должно быть Nemeios. Хотя вещь-то старинная и, может быть, в те времена это слово писалось именно так… Или же…

Аврелий задумался, а мальчик смотрел на него, затаив дыхание, ожидая, что же он скажет.

— Послушай, я знаю одного человека, который может многое рассказать об этой пряжке. В библиотеке Азиния Поллиона я встречал несколько раз одного забавного типа — хромой, как Гефест, и мучительно заикается. На первый взгляд кажется немного сумасшедшим, поэтому можешь себе представить, как я удивился, когда узнал, что это младший брат полководца Германика.