Читаем Кому выгодно? [сборник] онлайн бесплатно

Danila Comastri Montanari

CUI PRODEST?

Продолжительные аплодисменты завершили нескончаемое заседание, и триста сенаторов поспешно высыпали на ступени курии, словно белокрасные бабочки, слетающиеся на цветы.

У Публия Аврелия Стация настроение было хуже некуда. В Риме стоял жуткий холод, и, просидев неподвижно четыре часа на мраморной скамье в Сенате, он превратился, как ему казалось, в глыбу льда. Представительская одежда — туника с латиклавом и тога, которая оставляла обнажённой левую руку, нисколько не согревала.

В прошлые века, когда Катон Цензор[3] осуждал за изнеженные нравы тех, кто отказывался надевать тогу на голое тело, зимы, наверное, были куда теплее, думал патриций, дрожа от холода.

На улице налетевший порыв влажного ветра заставил сенатора взглянуть на чёрные тучи, нависшие над позолоченной крышей Капитолийского храма, и поспешить к своему паланкину и нубийцам, которые ожидали его на форуме Августа.

Забравшись в паланкин, сенатор закутался в одеяла. Как только окажется дома, примет горячую ванну, если, конечно, эти бездельники, его рабы, не забыли развести огонь в котельной гипокауста[4].

— Дорогу Публию Аврелию Стацию! — во всё горло орали рабы-глашатаи, пытаясь пробиться сквозь толпу.

Вскоре роскошный паланкин выбрался из толчеи в центре города и стал подниматься по викус Патрициус на самый верх Виминальского холма, где высился просторный домус фамилии[5] Аврелиев.

— Здравствуй, хозяин! — приветствовал его привратник.

Аврелий чрезвычайно удивился, потому что обычно Фабеллий крепко спал в своей каморке, нисколько не интересуясь, кто входит или выходит.

При этом сенатор заметил ещё нечто странное — в доме стояла удивительная, необычная тишина, явное предвестие какой-то беды. Никакого раздражающего шума, галдёжа пьяных слуг, громкой болтовни служанок. Не слышны были даже верхние ноты Азеля, женоподобного сирийско-финикийского цирюльника, который брил бороды, громко распевая, чтобы заглушать вопли своих жертв, согласившихся на эту процедуру.

Две улыбающиеся служанки, встретив патриция, услужливо сняли с него плащ:

— Аве, хозяин!

— С возвращением! — приветствовал его Кастор и низко согнулся в глубоком поклоне.

Аврелий с подозрением посмотрел на него: что-то явно не так, если даже его своенравный секретарь выказывает такое почтение. Торопливо буркнув в ответ «Аве», он быстро миновал перистиль[6] и прошёл в свою комнату.

Не успел войти, как тут же подоспевшая рабыня быстро взбила ему подушку на кресле с высокой спинкой. Тотчас явившиеся два раба сняли с него красивые, но неудобные сенаторские сапоги с высокой шнуровкой и полулуниями из слоновой кости и подали ему удобные домашние сандалии.

Но прежде, чем надеть их, патриций коснулся пола голой ногой. Боги сотворили чудо: он был тёплым — кто-то всё-таки вспомнил, что нужно спуститься и развести огонь в подземном очаге!

Всё ещё с недоверием воспринимая все эти заботы, Аврелий, однако, порадовался им в надежде, что его беспечные слуги решили наконец взяться за ум.

— Если желаешь массаж, хозяин, то у меня готово мускатное масло! — заглянула в дверь Не-фер, необыкновенной красоты египетская рабыня, заботившаяся о его внешности.

— Ортензий приготовил свиные отбивные с луком-пореем, — добавил Кастор. — Или, может быть, отведаешь жаркое из журавля или тунца под соусом… Сейчас, однако, выпей немного вина со специями, сразу почувствуешь себя лучше! — заботливо посоветовал он и тотчас призвал виночерпия с чашей горячего фалернского.

Публий Аврелий с сомнением огляделся. С чего бы это вдруг его рабы стали таким услужливыми?

— Ладно, выкладывайте, что случилось! — потребовал он, наконец.

— Мы просто заботимся о тебе, хозяин! Но, к сожалению, нас слишком мало, хорошо бы добавить ещё рабов, — ответил грек, подавая ему шерстяную хламиду, согретую над жаровней.

— Шутите? Я содержу более ста слуг, которые ничего не делают с утра до вечера и только толстеют за мой счёт.

— Но столь небольшая фамилия совершенно не соответствует твоему рангу, хозяин! — возразил александриец. — У такого важного сенатора должно быть несколько декурий[7] рабов!

— У меня четыре глашатая; трое слуг, которые встречают и приветствуют гостей; двое, которые носят веер; брадобрей; пять банщиков; целая армия комнатной прислуги; виночерпии; две команды носильщиков; триклинарии[8]; повара и поварята. И это ещё не считая женщин!

— Нам недостаёт переписчика! — заявил Кастор. — Не ты ли говорил, что тебе нужен хороший копировальщик книг? И знаешь ли, сейчас как раз выпал подходящий случай… Завтра на невольничьем рынке будут выставлены на продажу отличные писцы покойного Сатурния!

— Правда? Прежде я часто пользовался его услугами, но в последнее время он потерял самых хороших переписчиков.

— Но не Глаука! Это самый лучший из всех известных! — воскликнул грек.

— А также наш друг! Его продают, и, если он окажется в руках какого-нибудь строгого хозяина, мы никогда больше не увидим его! — с сожалением добавила Нефер.

— Не о том ли блондине вы говорите, который, как я заметил, всегда заигрывал со служанками? — с подозрением спросил Аврелий.

— Ты должен спасти его, хозяин! Молодой Друзий, наследник издателя, ещё не надел взрослую тогу, поэтому ему назначен опекун — этот скупердяй Марцелл Вераний… И ради экономии он избавляется сейчас от всех рабов. Бедный Глаук будет выставлен на рынке с табличкой на шее, словно какой-то варвар, только что захваченный в плен! — возмутился грек.

— Филлида в отчаянии, плачет целыми днями. А Гайя и Иберина тоже очень любят Глаука и надеются, что ты согласишься купить его.

— Они станут работать ещё усерднее, если ты их порадуешь! — заверила Нефер.

— Да уж, представляю, насколько усерднее, — проворчал Аврелий. — Только этого бездельника здесь не хватало, чтобы он отнимал время у служа-нок…

— Так что, хозяин?

— Ничего не могу поделать. Парис никогда не простит мне подобное расточительство, — покачал головой патриций, как щитом прикрывшись именем строгого управляющего, который вёл все дела, касающиеся дома и финансов.

Управляющий и в самом деле не упускал случая осудить неразумный выбор хозяина, когда речь шла о рабах.

«Представитель знатного рода должен подбирать себе благопристойных слуг, — любил повторять он, хотя его никто и не слушал, — а не эту шайку ленивых бездельников и воров, что постоянным лагерем расположилась в нашем домусе».

— Мы постараемся уговорить Париса, — с надеждой заверила Нефер.

— Зачем эти напрасные мольбы, дорогая? — прервал её Кастор, театральным жестом поднося руку ко лбу. — Ведь мы всего лишь жалкие, бесправные рабы, — продолжал он обиженным тоном, изобразив на лице стоическое смирение. — Все мы, греки, сирийцы, египтяне — побеждённые и покорённые народы, в цепях прошедшие под триумфальными арками квиритов[9], склонившиеся перед тиранической волей римских завоевателей…

— Опять затянул старую филиппику, Кастор! Хватит! — с раздражением прервал его Аврелий. — Ты богаче иных всадников[10], а у Нефер гардероб, который могут позволить себе лишь немногие знатные матроны!

Египетская рабыня между тем начала осторожно поглаживать напряжённую шею хозяина, отчего тот вскоре ощутил приятнейшую истому, которая постепенно разливалась по всему телу, так что первоначальная непреклонность Аврелия, похоже, смягчалась и отступала.

Кастор снова наполнил чашу вином и передал её в ловкие руки служанки, заверив патриция:

— Глаук понравится тебе, вот увидишь…

Аврелий и Кастор остановились в крытой галерее, чтобы перевести дух.

— Боги, да сколько же можно лить! Зевс Громовержец, ниспосылающий дождь, наверное, опять набил карманы подношениями жрецов! — воскликнул секретарь, когда, передохнув, они снова побежали со всех ног, желая поскорее укрыться от проливного дождя.

Очередная гроза застала их у самого входа на невольничий рынок, но и этих нескольких шагов хватило, чтобы они насквозь вымокли.

Несмотря на ненастную погоду, на рынке стояла невероятная суета. Дело в том, что предводитель рейнских легионов выставил на продажу очень много германцев, захваченных во время схватки на границе, как раз в тот момент, когда с Востока сюда доставили новую партию персов, а от предыдущих торгов оставалось ещё немало нераспроданных эфиопов.

Аврелий и Кастор прождали два часа, когда, наконец, аукционист объявил лот переписчиков. За это время они успели вдоволь насмотреться на выставленных на продажу галлов, македонцев, иллирийцев[11] и большую группу британцев. Впрочем, после недавних завоеваний Клавдия эти последние, из-за своей многочисленности, лишь сбивали цены на рынке.

Патриций задумчиво осматривался, невольно спрашивая себя, что бы он чувствовал, оказавшись на месте кого-либо из этих рабов. Лично он бы скорее покончил с собой, чем согласился так жить, но далеко не все были готовы на подобный поступок.

Рабство в Риме вообще не считалось чем-то нестерпимым и ужасным, — даже всемогущие советники императора Паллант и Нарцисс[12] были рождены в неволе.

Нередко случалось, что вольноотпущенники отказывались от свободы, желая остаться под опекой и покровительством хозяев. Даже вольные граждане всегда от кого-то зависели.

— Ну наконец-то, господин, появился Друзий Сатурний со своим опекуном. А вот и Глаук! — воскликнул Кастор, увидев, что на подмостки поднимается переписчик с табличкой на шее.

— А это кто такие? — изумился Аврелий.

Рядом с Глауком оказалось ещё несколько рабов: седой старик, едва державшийся на ногах, пышнотелая блондинка, кокетливо посматривавшая на возможных покупателей, хромой мужчина, у которого к тому же не хватало двух пальцев на правой руке, и стройный темноволосый юноша — у него, хвала богам, всё было на месте…

Последней на подмостки вытолкнули растрёпанную девушку, явно весьма строптивую: прежде чем встать рядом со всеми, она даже умудрилась крепко пнуть стражника.

— Прошу внимания! Исключительно ценный лот! — объявил в это время работорговец Каль-визий. — Епаук и Паконий, отличные переписчики, работавшие в мастерской покойного издателя Сатурния; Скапола, очень опытный топиарий[13], который может любой самый запущенный сад превратить в роскошный; Теренций, триклинарий высшего класса, незаменим для оформления красивого званого ужина; и, наконец, две девушки редкостной красоты — Туция, белая и мягкая, как подушка, а для тех, кто предпочитает сухие и крепкие тела, красавица Делия, цветок пустыни!

— Послушай, Кастор, но об этих мы не договаривались! — возразил Аврелий. — Ты же не думаешь, что я куплю всех?

— Другого выхода нет, хозяин. Кто мог предположить, что к нашему Глауку они присоединят остальных! Однако второй переписчик тебе ведь пригодится, а девочки очень даже хорошенькие.

— Хорошенькие? У блондинки лицо как блин, у другой рёбра торчат, и, похоже, вдобавок она весьма ершистая.

— Но вот садовник хотя бы…

— Представляю, как он мастерски обрезает деревья, если даже себе отсёк пальцы секатором.

— Пятеро отличных, обученных рабов, не упустите случай! Начинаем с трёх тысяч сестерциев, кто предложит больше? Три тысячи пятьсот! — кричал тем временем Кальвизий, указывая на возможного рыжеволосого покупателя в первом ряду.

— Боги олимпийские, у нас конкуренты! — забеспокоился Кастор. — Я узнаю его, это Пу-пиллий, тоже раб. Кто-то, наверное, поручил ему приобрести этот лот… Скорее, хозяин, предложи больше или он перехватит у нас Глаука!

— Четыре тысячи, пять тысяч! — продолжал Кальвизий.

— Семь тысяч! — заорал грек. — Семь тысяч сестерциев, покупает сенатор Публий Аврелий Стаций!

Рыжеволосый опять поднял руку.

— Девять тысяч, десять тысяч! — радовался, не веря свои ушам, продавец. — Смелее, это редчайший случай!

— Давай же, хозяин! — умолял Кастор.

— Ты с ума сошёл, они не стоят и половины этих денег! — категорически возразил Аврелий, качая головой. — Аукцион фальшивый. И этот Пупиллий в сговоре с зазывалой!

— Не упустите редкую возможность! — снова затараторил возбуждённый Кальвизий. — Смотрите, какие великолепные волосы! — он провёл рукой по окрашенным волосам пышнотелой рабыни. — И только взгляните на эти крепкие мускулы, здесь ни капли жира! — и стал хватать за руки самого стройного раба — триклинария… — А кому не хотелось бы, чтобы его обслуживала вот такая горничная? — и он попытался остановить шатенку, которая брыкалась на подмостках, словно молодая кобылица.

— Идём отсюда! Это всё сплошной обман! — возмутился сенатор.

Кастор в отчаянии решил, что пора лично вмешаться в дело. Времени переубеждать Аврелия по-хорошему уже не оставалось. А в крайних случаях нужны крайние меры. Подхватив хозяина за локоть, он высоко поднял руку сенатора и как можно громче крикнул:

— Двенадцать тысяч!

— Двенадцать тысяч сестерциев. Лот благородного сенатора Публия Аврелия Стация! — объявил Кальвизий, и при этом конкурент тихо ретировался. — Продано!

— Ты мне ещё заплатишь за это! — в ярости прорычал патриций.

— Придётся немного подождать, прежде чем они передадут нам рабов, хозяин, — ответил Кастор, притворившись, будто ничего не слышал. — Уверен, что не пожалеешь о покупке: девушки ждут не дождутся, когда смогут поблагодарить тебя!

— Постарайся, чтобы держались от меня подальше, не хочу иметь с ними ничего общего! И горе тебе, если этот никчёмный садовник посмеет прикоснуться к моим растениям! Отвечать за весь ущерб, который причинят эти несчастные, будешь ты! — в гневе пообещал Аврелий.

— Ну, ладно, ладно, подумай лучше о переписчиках! Ведь теперь ты сможешь скопировать множество книг из библиотеки Поллиона! С чего думаешь начать? С какого-нибудь философа или поэта? Пожалуй, лучше всего переписать какую-нибудь хорошую элегию Проперция[14], чтобы подарить славной Помпонии на день рождения, — стал отвлекать его ловкий вольноотпущенник.

— Будем надеяться, что триклинарий сумеет хотя бы накрыть на стол… — проворчал Аврелий, всё ещё недовольный, но уже постепенно смирявшийся.

— Он отлично знает своё дело, хозяин. Но пойдём, выпьем что-нибудь, чтобы скрасить ожидание.

Час спустя они явились за товаром.

— Осталось только поставить подпись на документах о собственности, и дело будет закончено, — уточнил продавец, подталкивая вперёд двух женщин.

— Аве, господин, — поклонилась белокурая, в то время как другая замкнулась во враждебном молчании. Садовник приветливо улыбнулся, а триклинарий лишь слегка склонил голову в знак почтения.

— А где переписчики? Они больше всего меня интересуют, — спросил Аврелий.

— Они внизу, под галереей. Глаук, похоже, совсем спятил, и я на всякий случай привязал его к коллеге. А теперь, с вашего разрешения… Меня ждёт партия фракийцев, — попрощался Кальвизий и был таков.

— Они где-то тут… — бормотал Кастор, спеша впереди хозяина по подземному лабиринту. — А, вот они, в этом закутке!