Читаем Проклятие онлайн бесплатно

Часть первая

Самое дорогое

…Для тебя могу стать сильнее бога.

(с) Канцлер Ги

Августовская ночь не принесла с собой благодати долгожданной прохлады. Ветры спали, как и люди, и горячая пыльная духота обнимала дома, словно глухое ватное одеяло.

Ле не смог бы сказать, долго ли он простоял вот так вот на пороге, абсолютно неподвижно, почти не моргая, стараясь даже не тревожить воздух своим дыханием. Ему казалось, что вокруг него древней рекой, медленной и тихой, текут века, но тиканье часов за спиной, в другой комнате, не уставало безжалостно напоминать, что века на самом деле были минутами, душными, невыносимыми, не желающими кончаться.

Вот он. Фемто. Смотреть – и никогда не насмотреться.

Прямо перед ним, на кровати, и наконец-то спит, а не глядит в потолок пустыми темными глазами, мыслями пребывая в таких местах, которых лучше никогда не знать и не видеть. Одна рука вскинута высоко над головой, словно в защитном жесте, другая крепко сжала край одеяла, на котором покоится квадратное пятно голубоватого света от уличного фонаря прямо за окном, пересеченное перекрестьем тени от рамы. Красивое темное лицо, отмеченное печатью гнетущей, совершенно нечеловеческой усталости, повернулось в профиль, а черные, как перышки скворца, волнистые волосы разметались по подушке…

Небо, вот бы знать, что снится ему сейчас! Вот бы увидеть, что заставляет его веки едва заметно судорожно вздрагивать, а губы – кривиться в беззвучной гримасе боли, приоткрываться для немого крика.

Вот бы подойти, присесть на край кровати, коснуться кожи цвета теплого орехового дерева, положить ладонь на горячий лоб, как больному. Тихонько тронуть за плечо, разбудить, прекратить эту пытку кошмарными видениями, созданными его же собственной душой, обезумевшей от страха, знающей, что эти сны – всего лишь начало, а то, что они предрекают, будет гораздо больнее.

Вот бы разделить его страх пополам, разделить его страх не поровну – Ле рад был бы забрать его весь, чтобы у Фемто осталось лишь тупое, звериное отчаяние, если для мудрого смирения у него не хватит сил, лишь бы спасти его от всепроникающего, разъедающего разум страха. Ле был бы счастлив забрать себе его смерть, заманить ее в сторону, выкупить его за себя, если бы только он смог быть столь же ценен. Но он не мог. Существуют болезни, от которых нет лекарств.

Существуют беды, которые он не в силах отвести.

Младший брат, вот кто. И уже не «почти», а «совсем». Даром что кожа темнее и чужая, незнакомая кровь течет по венам, даром что знают друг друга всего ничего – и года, наверное, не будет. Некоторые вещи не зависят от крови и времени.

Было бы невообразимой жестокостью будить его теперь. Что бы он ни видел во сне, пробуждение будет худшим, что может случиться. Потому что тогда они оба точно будут знать, что все всерьез.

Фемто вздохнул во сне и повернулся на бок. Отблеск фонаря скользнул по его щеке, высвечивая неумолимо четкий черный узор – неровный круг с ромбом внутри и растущие из него изломанные, пересекающиеся-переплетающиеся линии, похожие на глубокие трещины или хищные щупальца. Они тянулись вверх, ко лбу, убегая в волосы, обрамляли глаз и губы, на подбородке загибались вниз и ползли дальше по шее, обвивая ее кольцами, словно ожерелье, ныряли в ворот рубашки.

Приглядевшись, Ле заметил, что пальцы руки, свесившейся с кровати, до самых ногтей тоже изрисованы черным.

Демон, так быстро!

Он знал, что нерукотворная роспись уже покрывает всю спину Фемто, будто сложная диковинная татуировка. Дальше на очереди была вторая рука, после – ноги, а потом... Все знают, что потом.

Неверный ночной свет и игра теней шутили со зрением – казалось, что темные линии на спящем лице не желают оставаться неподвижными, что они растут, тянутся все дальше и дальше…

Впрочем, виной тому были не тени.

Линии и правда двигались.

К утру его лицо целиком будет покрыто причудливой вязью острых углов и дерганных, неровных тонких полос, напоминающей воплощенный бред сумасшедшего. Она будет, ветвясь, ползти все ниже и ниже до тех пор, пока еще останется чистая незанятая кожа. Страшное клеймо проклятия не вывести ничем.

Пока оно еще занято плотью. Но стоит смертельному узору оплести хрупкое детское тело целиком – и придет черед души.

Ле понял, что та, кому двери не нужны, стоит рядом с ним, даже не по колебанию воздуха – скорее, по едва заметному колебанию пространства.

- Не горюй ты так, - дружелюбно сказала Богиня в полный голос, не боясь разбудить спящего, который все равно был не в состоянии ее услышать. – Легко досталось – легко потерялось.

- Ты просто не знаешь, что значит доставаться легко, - возразил Ле, не глядя на нее. – Тебе ничего не доставалось сложно.

- Не тебе судить, - хмыкнула Богиня. – Я, знаешь ли, подольше твоего живу на свете. А этот мальчишка – он обошелся тебе всего в одну пустяковую рану.

Ле задумчиво потер шрам на переносице.

- Да будет тебе известно, что оставаться целым как раз сложнее всего, - заметил он.

Тот парень в Суэльде, у которого шарф нарочно закрывал пол-лица, был из тех убийц, кто стремится не максимально эффективно обезвредить, а изуродовать тело, отрубить конечности, попортить лицо. Это его и сгубило. Попытался было красивым рубящим горизонтальным замахом срезать противнику полчерепа – а в итоге сам получил фатальное количество холодной стали прямо в солнечное сплетение. Каким-то чудом Ле успел тогда выгнуться, отшатнуться назад и отделаться невероятно счастливо – всего лишь царапиной на носу. Везение, о котором можно только мечтать.

- Догадываешься, кто сохранил тебя в тот раз? – как будто между прочим проронила Богиня, которой всегда было известно, о чем он думает.

Ле не ответил.

Суэльда, светоносная столица! Город, прекраснейший навек, где он родился и почти успел вырасти. Было почти физически больно думать – да что там, точно знать, что именно сейчас, в этот самый момент, ядовитые корни новой, разрушительной власти все глубже вгрызаются в кладку древних фундаментов, всякого повидавших на своем веку, обращают в крошку мрамор статуй и, точно могучие сорняки, высасывают соки из последних надежд на возможность вернуть все, как было. Как раз сейчас чем-то бесплотным растворяется в воздухе память о прошлом, красивые традиции за ненужностью тонут в разрухе, всегда наступающей после переворотов, и с каждым днем, с каждой минутой остается все меньше и меньше шансов выкорчевать невидимые корни, пронизывающие и землю и воздух.

Он помнил пылающие дома, которые никто не пытался потушить, и бегущих людей – иные бежали куда-то, другие откуда-то, были и такие, что носились кругами просто за компанию. Так всегда бывает – кажутся сами себе разумными, но стоит только дать повод – и что-то обязательно сломают и подожгут.

И эти отвратительно лицемерные, пустые слова – «власть народа». Мол-де, этот самый народ должен взять все в свои руки и свергнуть тиранию Филиппа де Фея, графа, только и знающего, как угнетать рабочие классы!

Хорошо, что отец не дожил, а то страшно подумать, как он отреагировал бы на подобный призыв.

Как будто эти рабочие классы в состоянии сами собой управлять. И почему люди никак не могут сообразить, что все профессии одинаково важны, даже если кое-кому по долгу службы не приходится пахать и таскать кирпичи?

Поговаривали, что в стране есть король. Где-то там, в одном из городов за лесом, ближе к далеким Драконьим горам. Но для них королем всегда был их граф, мудрый и дальновидный, с которым Суэльда, город-государство в себе самой, процветала и славилась.

Теперь же новые слова, гулкие, бьющие хлыстом, слышались со всех сторон. Долой пережитки прошлого! Не позволим этим снобам, стоящим у власти, вертеть нами, как слепыми котятами! А граф сжигает цветочки, ест детей и спит на матрасе из краденых у народа денег.

Ложь, грубая, бессовестная ложь! Ложь передавалась из уст в уста, дождевой водой протекала в малейшую щель, проникала в каждый дом, и не было от нее спасения. Ложь шептали по углам, а потом, осмелев, орали с бочек и балконов, позволив покорной толпе внимать, и впервые не просто внимать, но задумываться и верить. Ложь трубным гласом пронеслась над городом, отзываясь в каждом черепе гулким эхом, ложь собрала армию под свои уродливые грязно-серые знамена и повела ее по улицам.

И в конце концов ложь победила.

В тот день, когда все рухнуло, Томас Руэ, давний друг Ле и – когда-то – его отца, втолкнул в дверь перепуганного, бледного темнокожего ребенка, крепко-крепко прижимающего к груди какой-то предмет, завернутый в кусок ткани, и велел, как всегда, немногословно:

- Береги мальчишку.

А сам поспешил обратно, усугублять уличные беспорядки. Наверное, он, огромный мужчина невероятной силы, волею немилосердной судьбы умеющий убивать людей чем придется, хоть голыми руками, был – и является до сих пор – последним защитником старой Суэльды, пригревшейся у ног графа, свернувшейся уютным клубком на своей горе и нынче столь бесцеремонно разбуженной. Зараза лжи распространялась быстро и верно, заставляя отрекаться от города, который иные любили уже не один десяток лет, и лишь Том, Том, которому чужды были сомнения как таковые, остался верен ему до конца, даром что родился где-то в нескольких неделях пути на северо-запад, за Синим лесом.

Ле запер дверь и закрыл окна ставнями. Дом был каменным и горел плохо, особенно если пытаться поджечь снаружи, так что внутри они оба находились в относительной безопасности. Но слышно все было прекрасно. Крики, топот множества ног, иногда лязг меча, встречающего другой меч. Пахло дымом.

Фемто – разумеется, его имя Ле узнал гораздо позже – не сдвинулся с места. Где стоял, там и сел прямо на пол, медленно соскользнув по дверным доскам спиной, обнял колени руками и уткнулся в них лицом. И вот тут-то Ле каким-то шестым, необъяснимым чувством осознал, что Суэльде конец, и если ее не сравняют с землей, то прежней благословенной столицей она не станет уже никогда.

Он понял это потому, что уловил сходство – сходство между этим совсем еще юным лицом в обрамлении растрепанных черных локонов и другим, которое он иногда, по праздникам, видел на площади перед дворцом. Разница заключалась лишь в том, что то, другое лицо имело аккуратную эспаньолку, орлиный нос и несомненно искреннюю ослепительную улыбку.

Такой улыбке невозможно было не поверить.

Самая мысль о том, что народ может сам собой править, заключает в себе зерно самоотрицания. Все потому, что люди абсолютно не способны договариваться по доброй воле. Исход всей этой затеи с властью в руках у общества был предрешен – некоторое время каждый будет пытаться переорать других, а потом воцарится хаос.

Или, может быть, воцарится кучка тех, кто начал, родителей лжи. Они назовут себя голосом народа, представителями простых людей, великодушно взявших на себя труд делать всю бумажную работу, и массы примут это как должное. Они будут горды собой. Станут считать, что добились своего, скинули оковы, и даже не посмотрят в сторону правды.

А правда такова, что никто не сможет править так, как граф. Не обязательно этот, последний, просто любой граф, неотделимый от земли, неотделимый от города. И тут уже суть не в том, добрый он человек или какой-нибудь негодяй. Просто ему по определению не может быть наплевать, а все остальное второстепенно.

А эти… эти просто хотят власти, и им совершенно безразлично, счастлив ли народ, эту власть дающий, или нет. Они не пытаются ни улучшить ситуацию, ни усугубить. Возможно, им просто нравится орать на слуг.

К тому же нельзя с уверенностью утверждать, что они назавтра же не перегрызут друг другу глотки, обуянные желанием править единолично.

Да, плохо дело.

- Лучше тебе, наверное, снаружи не показываться, - вслух высказал Ле, обращаясь скорее к воздуху, чем к застывшему темнокожему юнцу, и поглядел на закрытое окно, словно пытаясь увидеть что-то сквозь ставни.

Он был абсолютно прав.

Потом, вечером, он без удивления узнал от Тома, что и граф, и его красавица-жена были зверски убиты в собственной спальне, дворец в момент разграбили, не оставив в его стенах ничего дорогого или красивого, и единственное, что удалось спасти – это Фемто. Фемто де Фей, сын Филиппа де Фея, законный наследник, хотя сейчас всем глубоко плевать на закон.

И тогда Фемто стал их надеждой. Только для них двоих, Ле и Тома, знавших, о чем говорит его кровь, готовых поверить в любую нелепицу, если она посулит им вернуть все, как было. Судьба помнит все, что забыли люди, рассудили они, и как знать – может, этот мальчик, в одночасье осиротевший, растерянный и убитый, когда-нибудь сможет успокоить оскверненную, встревоженную землю, коснуться власти без вожделения и трепета, как это делал его отец и многие до него, имеющие на это право? Всемилостивая Богиня поможет ему, потому что правда на их стороне.

О, как же он тогда уповал на Богиню! Да и на кого еще ему оставалось уповать, если с самого детства, сколько он себя помнил, он видел над собой ее белый сияющий Храм, ее дом в этом мире, самый высокий в Суэльде, самый торжественный и непоколебимый?

Оставалось только одно – уберечь Фемто, дать ему вырасти где-то, где безопасно, где никто не узнает его по темной коже и черным глазам.

Тогда Томас принял решение отправить их вдвоем прочь от города. Сам он хотел остаться и следить. Вдалеке от событий оставаться он не желал, да и вообще, сколько Ле его помнил, он был не из тех людей, кто бездействует.

Ле был всего на пару лет старше Фемто, к тому же, у него имелись некоторые сомнения по поводу того, как грамотно использовать меч – ему, признаться, и поднимать-то его было сложновато, но он понимал, что отказываться не вправе. Разве у них оставался иной выход? Раньше, когда отец был еще жив, Том находил время заниматься с Ле фехтованием. И, вполне возможно, какие-то из уроков он даже усвоил и запомнил. Так или иначе, теперь ему придется как-то справляться, схватывать на лету.

Сложнее всего было покинуть город, потому что Фемто узнавали. Он закрыл лицо капюшоном, но особо воинственные личности, в которых еще не охладел азарт битвы за свободу, будто чувствовали в нем дворянскую кровь – лить ее они уже, похоже, здорово наловчились. Приходилось отбиваться – и Ле с изумлением замечал, что получается у него неплохо. Не то чувство долга перед родиной придавало ему сил, не то противники удачно попадались не самые ловкие и сильные. В любом случае, до той самой стычки, в которой он получил не особенно уродующий его шрам, его ни разу даже не зацепили острием, не поцарапали.

А после нее – сразу после нее – Фемто впервые заговорил.

Когда Ле, тяжело дыша, с усилием выдернул меч из живота своего несостоявшегося убийцы, Фей дернул руку к губам и пробормотал:

- Богиня, я думал… я правда думал, что тебя убьют…

Он умолк, глядя куда-то в сторону и вниз, а Ле рассеянно вытер кровь с лица рукавом и сказал, сам не понимая, что им движет:

- Вот еще, ерунда какая!

Ему было странно, что он за него испугался.