Читаем Профессорский городок онлайн бесплатно

Профессорский городок.

Был в одном городе профессорский городок. Район то есть так назывался. В котором сплошь профессора и академики жили. Со своими семьями конечно.

Ну и сантехник Гаврилов там тоже жил. И дворник Степанов. И начальница столовой Даша со своими поварятами. И доктор Клава Ивановна. Потому что без горячей воды, исправного санузла, чистых тротуаров и вкусных котлет – даже профессора и академики обыкновенно сразу грустить начинают. Да что там. Без холодной воды и горячего борща ни один профессор и Академик уже ни задачку нормально решить, ни доклад про неандертальцев сделать не могут, обыкновенный профессор и стандартный Академик уже через неделю без компота из абрикосов сами полудикими варварами становятся. Звереют, словом. Косматой, нечесаной бородой с ног до головы покрываются. Все свои тангенсы и котангенсы куда-то забрасывают и характерный рык начинают издавать. Наверное, это их желудки так от голода урчат. Но их – Академиков и профессоров – в таком состоянии даже самый грозный из кроманьонцев бы испугался.

Как же при таких обстоятельствах сантехнику Гаврилову, дворнику Степанову, доктору Клаве и поварихе Даше с ее поварятами было не жить в профессорском городке? Не бросать же профессоров и Академиков на произвол судьбы.

Таракан Сережа.

Сантехник Гаврилов жил прямо в своей мастерской, потому что он очень любил свою работу и не любил с нее уходить. Поэтому жил, что называется, на работе.

А таракану Сереже очень полюбился сантехник Гаврилов, (особенно куча хлебных крошек, щедро засыпавших всю мастерскую Гаврилова – потому что сантехник Гаврилов не только жил, но и питался исключительно булками и молоком – прямо на своем рабочем месте). Поэтому таракан Сережа тоже обосновался у него в мастерской.

Гаврилов, конечно нежных чувств Сережи к хлебным крошкам сперва не понял и не разделил, ну особенно когда он его в первый раз у себя в мастерской заметил. И на Сережу сначала за такое внезапное подселение очень рассердился. А потому, задумал от Сережи поскорее избавиться самым незамысловатым способом.

Подкрадется, бывало, Гаврилов к Сереже с тапочком своим в руках тихонечко, размахнется посильнее и пытается тапочком по Сереже аккуратненько так попасть, в самую Сережину макушечку, промеж Сережиных усиков.

Очень это поначалу их знакомства Сережу расстраивало и даже слегка обижало. Но Сережа был очень отходчивым, находчивым и шустрым тараканом. Поэтому, в такие минуты, он всегда отходил от Гаврилова куда подальше и там, под кроватью, или под шкафом, набрав полный рот хлебных крошек, в изобилии водившихся у Гаврилова на полу, сидел, задумчиво размышляя о несправедливом соотношении величины тапочка и низкорослости таракана в этом мире.

Но однажды Гаврилов устал гоняться за тараканом Сережей. Видимо окончательно привык к его наличию в своей мастерской, или ноги своей жалко стало. Ведь на полу, в мастерской, кроме крошек еще много чего лежало: гвоздики там, винтики…и на все это богатство, гоняясь за тараканом Сережей, Гаврилов постоянно наступал именно той ногой, на которой не было тапочка.

– Ладно уж – как-то раз сказал Гаврилов таракану Сереже, потирая ушибленную опять ногу и окончательно водворяя тапочек на свое законное, но последнее время пустующее место – чего уж там, живи. Только своих друзей и родственников, пожалуйста, к нам в дом не приводи.

Дворник Степанов.

Дворник Степанов, уже в детстве, когда он еще не был дворником, но уже был Степановым – отличался повышенной чистоплотностью. Поэтому мыл руки не только перед едой, но и после нее, а иногда даже во время и вместо еды. А так же не переставая протирал пыль даже там, где ее отродясь никогда не водилось, например, на маминых годовых отчетах. Отчеты, в так4ие минуты конечно от этого слегка портились, как, впрочем, и мамино настроение тоже.

Вообще-то, откровенно говоря – Степанов мечтал стать каким-нибудь героем, как древнегреческий Геракл, например, который однажды вычистил все Авгиевы конюшни. Те конюшни, – полагал юный Степанов, наверное должны были порядком засориться с момента отбытия Геракла на гору Олимп.

Но в Гераклы Степанова мама тогда не отпустила. Сказала, что Авгиевы конюшни давно закончились, потому, что со времен Геракла на лошадях больше никто не ездит в промышленном масштабе. И в секцию, в которую Степанов записаться решил, тоже Степанову пойти не дала. Штанга, – говорит там очень тяжелая, я сама ее три раза пробовала от земли оторвать, еле-еле с третьей попытки триста килограммов подняла. И это учитывая мой огромный опыт ношения огромных сумок с продуктами из магазина.

Поэтому Степанов, когда вырос, стал дворником. Надо же было кем-нибудь становиться, раз так чистоту любишь. Но гири – он, потихонечку от мамы, все равно себе завел и регулярно по утрам с ними упражнялся.

Профессор Чижиков.

– Очень вы много Павел Терентьевич задачек своих решаете, потому всегда такой озадаченный ходите. – постоянно замечала профессору Гаврилову повариха Даша, по утрам, в столовой, накладывая профессору в тарелку манную кашу.

– Взяли бы что ли отпуск, – или вот, хотя бы булочку с повидлом возьмите.

– Что ж, булочку, пожалуй, я взять могу… – соглашался с Дашей профессор Чижиков, – могу даже две булочки взять, а отпуск, увы, пока – нет.

Именно поэтому профессор Чижиков был очень упитанным и не очень загорелым профессором.

Академик Кузнечик.

Академик Кузнечик был очень серьезным Академиком с не очень серьезной фамилией.

– Ну что, за сим мы с вами поскачем дальше – или – что же вы с темы на тему так резво перепрыгиваете? – любил приговаривать Академик Кузнечик на своих лекциях.

– Ну-с – также обычно говаривал Академик студентам, грозно нахмурив свои косматые брови, перед тем как начать, например, свой экзамен – сейчас мы с вами в который раз совершим прыжок в неизвестность.

Студенты на этих словах Академика обычно начинали улыбаться, несмотря на грозный вид своего наставника.

Бывало даже так.

– А вот профессор Чижиков то нас, коллеги, опять обскакал! – иногда неистово врывался на свою кафедру возбужденный Академик.

Коллеги, обычно, тоже растягивали рты в широчайшие улыбки, вместо того, чтобы выказать беспокойство по поводу успехов профессора Чижикова.

– Какие же вы все вокруг не серьезные! – ворчал Кузнечик на коллег, недоумевая по поводу их поведения– ладно студенты, но вы то, вы…И чего я только скачу вокруг вас?

Повариха Даша.

Повариха Даша вставала (т.е. просыпалась) очень-очень рано. Ведь ей нужно было накормить завтраком, обедом и ужином целый профессорский городок.

Поэтому, иногда, (очень-очень редко, поскольку очень ответственно относилась к своей профессии и со страшной силой любила готовить) Даша засыпала прямо на рабочем месте, присев на стул у огромной электрической плиты, и переложив в такие минуты ответственность за (например) обед на плечи своих поварят.

Поварята поварихи Даши – в силу своего возраста и темперамента – обладали весьма хрупкими и очень подвижными в суставах плечами, а потому, огромная ответственность на их подвижных плечах попросту не умещалась вся, целиком. И периодически часть этой самой ответственности куда-нибудь безвозвратно пропадала.

Именно благодаря этой особенности хрупких плеч, из обедов в эти дни выборочно и поочередно пропадали досоленность, или недосоленность, в компоте попадалась свекла и морковь, мясо обретало неестественный для него черный цвет, а борщ, наоборот, бледнел до состояния простой воды.

– да-с – грустил в такие дни профессор Чижиков – печально расковыривая вилкой свой черный-черный бифштекс, так вот откуда выражение «гореть на работе» появилось.

Зато следующим утром профессор непременно получал к своей манной каше вторую булочку с повидлом.

Доктор Клава Ивановна.

Доктор Клава Ивановна тоже очень любила свою профессию. Особенно ту ее часть, которая подразумевала делание сезонных прививок.

Любовь доктора Клавы (а особенно ее любовь к деланию сезонных прививок) не разделял никто кроме нее самой.

– Укол – это вам не булочка с повидлом.– испуганно заявлял профессор Чижиков, едва завидя доктора Клаву в отдалении институтского коридора.

– попрыгали скорее отсюда! – поддакивал ему в такие минуты, обычно ни в чем не согласный с Чижиковым Академик Кузнечик, огромными прыжками убегая в сторону противоположную приближающемуся доктору.

Даже дворник Степанов, схватив свои гири и метлу, спешил укрыться от доктора Лизы под ближайшим кустом, а сантехник Гаврилов, в такие минуты, прятался под свою кровать, заползая поближе к таракану Сереже, чему последний был несказанно рад, так как искренне обожал общество своего сантехника.

Хоровое пение.

Сантехник Гаврилов обожал хоровое пение. Особенно по ночам. Днем то петь ему было совсем некогда. Днем Гаврилову петь мешала любимая работа.

Но ночью петь хором Гаврилову мешали куда более глупые обстоятельства. Во-первых – ночью очень хотелось спать. Но если с этим желанием Гаврилов еще мог бороться, напрягая силу воли и прикладывая неимоверные, героические усилия, то второе обстоятельство было способно начисто перечеркнуть его любимое увлечение.

Ночью в профессорском городке было совершенно неоткуда взяться хору.

Абсолютно. Совсем. Окончательно.

Поэтому Гаврилову приходилось петь одному. Напрягаясь изо всех сил. Не жалея чужих нот и своего голоса.

И никто-никто (не считая поварихи Даши, беспокойно пытающейся уснуть где-то там, в своей постели), за исключением соседских собак, радостно подвывающих пению Гаврилова и таракана Сережи с обожанием внимавшего звукам своего любимого сантехника этого не слышал и не ценил.

Климатические условия.

Дворник Степанов любил чистые тротуары и не любил зимы.

– Зимой – размышлял Степанов – любые, даже самые грязные тротуары покрывает чистый снег.

– А чистый снег состоит из чистой воды, и получается, что даже самые грязные тротуары не только чистые, но чистые вдвойне.

– А потому – грустно вздыхал дворник Степанов – тротуары (даже самые грязные) – уже и без меня такие чистые, что их всю зиму чистить незачем.

Так, или примерно так, думал дворник Степанов, печально взирая из окна на очередной зимний день и уходил упражняться со своими гирями.

Вследствие чего все остальные жители профессорского городка доставали припасенные заранее в кладовках лопаты и лыжи.

В самом деле, не разубеждать же человека в его маленьких заблуждениях, ведь он, взамен, чего доброго обзаведется новыми, куда большими, ведь природа не только дарит нам прекрасные времена года, но и не терпит пустоты.

Нежные чувства.

Таракан Сережа – любил хлебные крошки и сантехника Гаврилова, обеспечивавшего их стабильное поступление на пол их с Гавриловым мастерской, и думал, что она (эта самая мастерская и хлебные крошки, конечно) – всегда останется неизменной, как вечный гаечный ключ, на полу, у кровати Гаврилова.

Но однажды, что-то, вдруг, все-таки трагически переменилось в их с Гавриловым налаженном и неизменном постоянстве.

Как-то раз, сантехник Гаврилов пришел домой позже обыкновенного и до самого утра поминутно бледнел, посекундно вздыхал и даже громко охал с неизменным интервалом в один час.

Время шло, а вместе с ним стремительно менялось поведение, толщина, настроение и цвет любимого сантехника таракана Сережи.

– Что же это с ним такое происходит? – думал таракан Сережа, глядя на своего товарища, Гаврилова, печальными тараканьими глазами.

А однажды, Гаврилов и вовсе совершил невозможное – взял да и вымыл начисто пол своей мастерской, протер на верстаке пыль и даже переложил свой неизменно валявшийся на полу гаечный газовый ключ на верстак. А потом Гаврилов застелил свой верстак белой скатертью и в волнении зашагал по мастерской туда и сюда.

Тут Сережа забеспокоился по-настоящему…В этот момент, в двери их мастерской зашла доктор Клава Ивановна и, в свою очередь, в ужасе уставилась на печального таракана Сережу.

Случайно, или нет, но Клава Ивановна с детства очень боялась насекомых, а тараканов боялась абсолютно особенным страхом. А потому, издав стремительный вопль, которому позавидовал бы и Тарзан в джунглях, Клава Ивановна выбежала из мастерской сантехника, громко хлопнув напоследок дверью, отчего гаечный ключ скатился с верстака на свое законное место.

Словом, ничего у них с Гавриловым не вышло. Не мог же Гаврилов своего усатого товарища на нелепые страхи доктора Клавы Ивановны променять.

Клава Ивановна к ним в мастерскую так больше и не вернулась. А аппетит, к Гаврилову, конечно, совсем наоборот. Долго без хорошего аппетита никто жить не может. А скатерть, Гаврилов, с верстака, конечно, убрал.

Полеты во сне и наяву.

Таракан Сережа очень любил смотреть в окно их с Гавриловым мастерской. Иногда – даже целыми днями напролет. В окне мастерской умещался кусочек голубого неба с белыми облаками, ветка красной рябины и воробьи, то и дело порхавшие вокруг этой ветки и склевывающие с нее ягоды.

Ягод рябины таракан Сережа никогда не пробовал, но почему-то думал, что они, наверняка, очень вкусные. Воробьев, между прочим, таракан Сережа тоже никогда не пробовал, но думал, что уж они то, наверняка, не такие вкусные как рябина. И втайне, таракан Сережа очень надеялся, что воробьи, в свою очередь, тоже никогда не попробуют его, такого замечательного и такого молодого таракана Сережу.

Вообще – воробьев таракан Сережа даже слегка побаивался. Побаивался даже через окно.

Но, несмотря на это, поделать с собой таракан Сережа ничего не мог. И днями напролет продолжал смотреть в окно. В тайне Сережа мечтал о полетах. Летать как воробьи – было его заветной мечтой.

Поэтому, иногда, насмотревшись на воробьев за окном – Сережа забирался повыше на верстак Гаврилова, и, закрыв глаза, прыгал с него вверх, изо всех сил размахивая своими маленькими тараканьими лапками. Но, несмотря на то, что прыгал Сережа вверх, взлететь вверх по-настоящему Сереже никак не удавалось. Сережино тараканье тельце, по неизвестной Сереже закономерности, всегда устремлялось куда-то вниз, в сторону пола. Падать, конечно, было больно.

Но даже этот краткий миг парения в свободном полете был настолько приятен Сереже, что он, день за днем, потирая свои ушибленные места, снова взбирался на верстак сантехника Гаврилова, и отчаянно бросался с него в свой очередной, очень маленький, но очень отважный полет.

Воробьи за окном сначала над Сережей посмеивались, но потом даже как-то, вдруг, зауважали. Должно быть – за настойчивость и упорство. А некоторые так и вовсе побаиваться начали. Мало ли какие у таракана Сережи тараканы в голове завелись, раз он так часто на твердый пол мастерской спрыгивать не боится.

Не серьезно о серьезном.

С самого детства про Академика Кузнечика (который тогда еще не был Академиком) все говорили : « смотрите какой серьезный мальчуган!»