Читаем Проект рая онлайн бесплатно

Никто никому не обязан нравиться. Главное – суметь, когда правда жизни, бытия, небытия в очередной раз вконец засуслена, – суметь открыть ее заново. Заново – значит по-своему. Дурацкие споры про роль личности в истории! Она решающая и все. Именно личность суть сгусток трансформированной истории. А больше ничего и нет, собственно. Так и писатель, если это не штамповщик детективов для метро и не хитрожопый уловитель индуцированного общественного спроса – он концентратор и трансформатор. И даже литературный стиль предопределен отнюдь не только врожденными способностями, но и тем положением дел, выход из которого должен найти писатель, чтобы писать. Писатель по-своему выбирается из того угла, куда его загнала окружающая действительность. Творит во имя Творца, верит он или не верит, он чувствует призыв. Серебренитский – новый писатель. Методологически, интеллектуально, ментально, лексически – как угодно. Гордость и беззащитность интеллигента сочетается в нем с остротой взгляда и тонкостью восприятия. И еще – трезвость. Редчайшее свойство для писателя. Творческий человек, который черпает силы не из перепадов энергии падения и возрождения из пепла, но противостоит реальности без традиционных допингов – это большая редкость и еще большая ценность. Как всегда, трудно понять, философичность на почве доброты или доброта на почве философичности. Все думающие люди сперва потрясены фактом своего существования, потом реальностью своих проявлений и часто останавливаются перед чудом существования других людей, так и не уверовав в него. Так мало, на самом деле, требуется испытать для приобретения опыта, если непрерывно всегда – думать. А если еще и суметь выдать не мысли свои, а плоды их трансформации в конструкции с именами и поступками, а уж если еще и сюжет завертеть не ради того построенный, чтобы засветиться во всех злободневных пикетах, а упорно свидетельствующий о неумолимой логике бытия – остается только снять шляпу перед подобным подвигом и приветствовать нового и очень сильного автора!

От автора:

Эту книгу сделала Арина Смирницкая. Это ее книга.

Три повести, написанные уже давно, в стылые ненастные годы, – это, собственно, мои письма Арине, избыточно пространные.

Без Арины не было бы не только книги, без нее не произошло бы совсем ничего, ни одной буквы.

С безграничной благодарностью, К. С.

От составителя:

Книге помогли сбыться:

Надежда Дорохова, Ольга Шамборант, Вера Щербина, Ася Аксенова, Галина Данильева, Нина Александрова, Людмила Казарян и другие.

Спасибо! А. С.

Когда я пытаюсь сосредоточиться на этой, может быть, даже невместимой в меня мысли, – о рае, – первое, что приходит в голову: один такой бывший Новый Год. Это было в моем тягостно родном городе. Который я все-таки покинул, как мечтал с детства.

Навсегда.

И вот – приехал ненадолго, как гость, бесприютный и задумчивый. Меня позвали к себе уже совсем далекие люди, чуть не с границы детства. Столкнулись случайно – и просто неудобно было меня не позвать.

И вышло такое неожиданно нелепое новогодье: сухо плачущая в углу незнакомая женщина, и невнятные обиды кого-то на что-то, и даже вялая, какая-то стыдная – толчки и колыхания – драка. И наблюдающий из маленького отчужденного уголка я: такой весь – иноземный, непьющий и вообще призрачный.

А утром я шел по пустой светлой городской зиме. Мне, собственно, деваться-то было некуда, в этом самом чужом на свете городе. Единственное, что было у меня, это смутное полуприглашение – в деревню. Большой вокзал большого города: немногие уезжающие шатуны растерянно примаргивались, осторожно привыкали к суровому утру. Все, конец: с родным Прошлым Годом теперь уж точно покончено. Ворота захлопнулись.

Придется, как это ни странно, обживать – этот, Новый.

Жесткая смерзшаяся электричка – часа два. Потом еще три – похмельный автовокзал в райцентре. Еще сорок минут – сумеречный тесный автобус.

Когда я высадился, была кругом тьма над снегами, а над всем – ошеломляющие, обрушивающиеся, в точку сжимающие душу – звезды. Те, которые только над холмами и лесами. И беспощадный ночной мороз. Деревня была близко, но – внизу, в овраге, и какое-то время ее как бы не было. Два километра я шел в космической пустоте.

Но вот: черные домики, три собаки ухают по дворам, и даже кто-то скрипит свежим снегом навстречу под утлым фонарем. И вот я уже знаю, какой мне нужен дом: еще несколько шагов, через сугробы, – и светится лично для меня веселое окошко, и распахивается низкая дверь, и – сразу живым жаром палит снежные мои нос и щеки, и удивленные крики: никак никто не ждал, что я все же соберусь и приеду, – и вот именно поэтому ясно, что – рады: я, мимолетный, ввалившийся из ночи, совсем несвой скиталец, – невольно подарил еще одну ночь, а то и день праздника.

Это воспоминание – нет, наверно, не самое лучшее, что было в моей жизни. Не тонкая солнечная высь счастья. Но вот что я сейчас подумал: если действительно должен быть – рай, то там непременно должно быть в этом роде что-то.

Я по природе своей – совсем-совсем летний, я решительно (и противоестественно) отрицаю холод и снег, и вообще все зимнее. Но это мешает – здесь, на земле. А Там – это необходимо. То есть именно вот это самое: подлинный холод, и звездная тьма, и белый скрипящий путь под звездами.

И только потом – долгожданная внезапность встречи.

Вообще, в раю, как мне кажется, должна быть обязательно – ночь. Не все время, но часто. Потому что надо разводить большие костры, и, (что очень важно) совершенно никуда не торопясь, у костров этих тихо беседовать о Сути Всего, о Самом Главном Вообще.

Раз уж здесь никак не удается. Даже о Смысле Жизни можно будет. Не может быть, чтобы и там, в раю, при этих словах – «смысл жизни» – взвивался поспешный такой стыд, – требующий скорее замять это вот, заесть, запить чем-нибудь ошарашивающим, громко запеть, завалить скорее разными словами – вот Это Самое.

Рай – слово на мой вкус слишком уж такое розовокремовое. Толстосладкое.

Он как-то должен совсем по-другому называться. Должно быть у Него имя – незабываемо пронзающее, твердое, и – звенящее драгоценно, переливчато мерцающее сложными отсветами. Комарино-резкое – Парадиз – уже ближе. Но все равно как-то не так.

На основании личного опыта я уверен, что в раю должны быть пространства, преисполненные уединения и печали. Полынные холмы под низким небом, и истинные горы, разверзающиеся безднами. И море. Не пальмы и шезлонги, просто – море. Потому что именно на печальных пограничьях внечеловеческого я чуял: где-то тут открываются мерцающе-огнистые тропинки, уводящие в рай.

Потому что дальние границы земной печали – это также границы земных слов.

В раю должны быть трудные дальние дороги. И все новые и новые, Очень Дальние Неведомые Страны.

Ведь должны совсем непохожие на меня люди вдруг мне кричать: «Эй, ты кто? Чего один? Садись ешь. Живи, если негде и если у нас тебе удобно. Смотри сам, хочешь – сразу под душ, и – спать.

Хотя нам люто интересно – кто ты такой, куда ты и откуда, чем ты проникнут, что стараешься найти и что пытаешься потерять, мы очень хотим поговорить с тобой про тебя, и о себе рассказать, и узнать – какими мы тебе видимся. Но если устал, спи. Мы потерпим».

Без этого, без вот такого, точно не может быть никакого рая.

В раю должна быть тишина. Еще раз: тишина. Я настаиваю. Не запрет на шумы, а просто желанная такая, никого не пугающая – тишина.

Много-много-много тишины.

И вот что я думаю: в раю не должно быть так уж неизбывно, окончательно и беспросветно обильно хорошо. Если кругом сплошное Добро, – внутри, снаружи, с верху донизу, вширь и вглубь – то как же его творить? Между тем, в рай попадают те, кто творил Добро. И именно – за это самое. Они же не смогут остановиться.

Просто потому, что им нравится творить Добро больше, чем что-либо другое. Нельзя же творить в раю Зло.

Загадочные люди, умеющие вообще ничего не творить, в рай не попадут. Потому что если попадут такие, то это – не рай.

Нет, там конечно – ясная, чистая, старательно осознаваемая, такая ровно нарастающая в устремленности жизнь, – но: есть по крайней мере одна проблема.

И из-за нее как-то все немного не так. Некое нетерпение. Тревога даже. Все, хотя и предельно заняты мудрыми и свято неотложными делами, – оглядываются иногда на дверь. Посматривают в окна. На часы. Ждут.

Меня.

Ведь меня же нет там, в раю. Я пока – здесь. Это должно быть именно так. Иначе не может быть, совершенно невозможно. Я настаиваю. Потому что если и Там меня тоже никто не ждет, если Там без меня так же – всего предостаточно и все распрекрасно, – то это точно не рай.

Тогда лучше совсем ничего не надо. Тогда я всего лишь очень устал и атеистически хочу спать.

Я должен быть нужен в раю. Зачем – не знаю, здесь этого все равно не узнать. Если мне удастся Туда прорваться – то Там станет немного получше.

Но все равно Там останется – эта райская тревожная незаполненность.

Мы все Там будем очень-очень ждать – тебя.

Санек очнулся. И с жестким треском, как ему показалось, разогнул туловище свое. Дремота была крепкая, но недолгая и гнусная: спал он, как выяснилось, на скамейке, сидя: голову на руки, локти в колени, и всем туловищем к земле жидко оползая.

Перед глазами был асфальт, два окурка, а по обе стороны от окурков – ноги Санька.

Ноги свои Саньку в целом нравились. Длинные, в хорошо облегающих светло-синих джинсах с небольшими модными дырьями, носки хорошие, синие, и зеленоватые кроссовки Реебак, – уже трепаные, а видно, что фирма.

Остальное было плохо. Все, кроме ног, было очень плохо. Весь мир. Вообще и одновременно.

Окурки это были – его, последние, больше курить не было. И мобильника не было. Это выяснилось уже в шесть утра, когда Санек поднялся с газона и добрался до этой вот лавки.

Мобильник был нужен прежде всего, чтобы держать связь с Маринкой. Но Маринки не было, как и мобильника. Она вчера уехала в Татарстан, в свое Журбино, на колхозную свою родину.

Очень вчера поссорились, в-основном потому, что Санек временно не работал.

Санек был не виноват никак и абсолютно. Полтора года – экспедитором, грузчиком и иногда охранником в одежном магазине на Безымянке.

Бывший шеф, Гумер Гумерович, в мае ни с того ни с сего магазин продал, а новый шеф, какой-то бандит, тут же, не появляясь даже в офисе, закрыл Все и выгнал всех. Не только Санька. Весь коллектив. И тут же начал такой ремонт помещения, что легче было бы его взорвать.

Денег у Санька вообще не было. Пособие исчезло через три часа после получения. На раздачу долгов денег Все равно не хватило бы. И прятать последние тысячи рублей под подушку тоже смысла не было – долги же. Поэтому Санек и сделал самое умное: на все деньги отдохнул. От грусти и накопившейся усталости. Хватило на четверо суток интересной жизни.

Жил он, Санек, давно уже, года почти два, у Маринки.

А где ему жить? Не у матери же?

Маринка – это был трудный случай. Она была вся очень такая решительная и самодостаточная, как обезьяна.

На вполне приличном рынке «Караван» она торговала врозницу трусами. Вообще она много чем торговала, но трусы как-то бросались в глаза, особенно зимой.

Санек и продолжил жить у Маринки.

Поссорились они вчера перед футболом, часов в девять вечера. Маринка сказала: все. Надоело, все. Она завтра увольняется. И – к родителям, в Журбино, на все лето, или вообще навсегда. Что касается квартиры, очень хорошей, кстати, которую они с Саньком снимали (точнее, снимала Маринка, но Санек же был не против внести долю, когда деньги будут) – то: полгода оплаченных истекло три недели назад, и эти недели жили Санек с Маринкой бесплатно, – потому что хозяйка в больнице. Но она звонила уже, во вторник выписывается. И она сказала, что цены за эти два года сильно повысились.

Так что – квартиры больше нет.

А Санек – как хочет. Хочет, пусть следующие полгода сам оплачивает. Хочет – может вещи собирать. Потому что все надоело.

Вещи собирать Санек не хотел.

Оплатить хотел, но денег не было же.

Все девчонки орут, но Маринка была – вот такая: как наорет, так и сделает.

Разбор с Маринкой происходил – как дрелью в темя, как перцем в глаз, как дерьмом по стенам.

Было так погано, что даже не закончив ссору, не высказав все накипевшее, Санек ушел в одиннадцать вечера из дома. И поехал к Шурику, который вообще-то тоже был Санек, Еременко. И там очень выпил.

Этот Санек, – то есть Шурик, Ерема – жил у друга. А друг делал евроремонт и жил в богатой квартире, которую евроремонтировал. В большой пустой старой квартире: клеенки, известка везде, краской пахнет, но свободно. Правда, было условие не шуметь. Но ведь шуметь – понятие относительное.

Ерема как был в школе урод, так и остался.

Они – все, кто был в квартире, – Санек, Ерема, друг, коллега друга и друг коллеги друга, – очень поссорились, часа в четыре утра. Санек – не Ерема, а Санек, – не помнил, вызвал там кто-то милицию, или только грозился. Кто-то очень эгоистичный и прямолинейный, как фашист, сильно волок Санька за шею и даже хлестал по щекам. Ерема видел и не вступился. Тем более, что это, скорее всего, сам Ерема и был. После этого с Еремой было навсегда все.

Щеки до сих пор позорно горели. Тлели.

С Маринкой было, скорее всего, окончательно все. Хотя, наверно, еще не совсем все. Процентов на семьдесят окончательно все.

По-хорошему, это надо было выяснить, и ради этого – ехать вслед за Маринкой в Журбино. Или Журово? Там бы и пережить можно было финансовые проблемы. Как-нибудь.

Только вот где – Журбино? Санек даже не уверен был, что оно не Журово.

Был бы мобильник – Санек бы дозвонился до Маринки прямо сейчас. Он в Журово давно хотел побывать. Знакомиться с родителями – это почти жениться, но можно и это, в крайнем случае.

Саньку – двадцать семь. Даже почему бы и не жениться. На Маринке не очень хотелось. Лучше бы – на Дженифер Лопес. Но можно и на Маринке.

У Санька была такая аккуратная привычка одна: он мобильник, когда ложился с Маринкой, клал рядом, на пол. Или на кроссовки. Или около пива. Чтобы было видно. Наверно, когда улегся в дурной сырой рассветный час на газон под кусты в парке Горького, – спать, – тоже по привычке положил мобильник рядом. И ничего удивительного, что тот пропал.

Значит, надо было – в Журкино, в целом. А сейчас надо было решать – куда? Теперь? Вот прямо вот? Это надо было решить в ближайшие минуты. Ну, может часа через пол.

И тут Санек понял – и так удивился, что чуть не помер в одну секунду на месте, как от прожога молнии: НЕКУДА.

Это было очень удивительное такое ощущение. Совсем пустое, как пропасть и космос.