Читаем Проект "Мессия" (СИ) онлайн бесплатно

Цикл Эбо — 8 часов

Цикл Сота — 6 часов

Цикл Веда — 6 часов

Дан-Сол — солнечный, 12 часов.

Дан-Лу — лунный, 20 часов.

Суу-дан — суточный цикл, 32 часа.

Даннэ — неделя, 7 суу-дан (творение)

Даннэм — середина, 15 суу-дан (равновесие)

Даннур — месяц, 30 суу-дан (бесконечность)

Весна — синий — ринну; 4 месяца весны; фоэ даннур ринну

Лето — желтый — ведду; 4 месяца лета; фоэ даннур ведду

Озимь — белый — эннувин; 4 месяца озими; фоэ даннур эннувинн

Часть первая. Чтобы родиться, нужно умереть.

Пролог

Она знает, Терранс лен Валлин очень любит этот дом.

Дом, пустивший корни из поваленного белого дерева.

Его чуть раздутые, шершавые бока, округлые, витражные окна, смотрящие на черно-бурую воду, ступенчатую крышу с плоской шляпкой взлётной площадки. Серый, не симметричный, местами он кажется слепленным из глины. Рядом, захваченный белыми щупальцами семянника, растет ствол маяка, подпирая серые стены бугристой спиной. Усыпанная гравием дорожка бежит от крыльца и прячется под раскидистыми ветвями альбы.

Терранс любит этот дом. Здесь он впервые взял дочь на руки и испугался её невесомости. Впервые он держал в руках что-то столько хрупкое, что страшно было дышать. Девочка кричала, красное личико сморщилось. Он еще не знал тогда, что причиняет ей боль одним своим присутствием, своим страхом, голосом.

Прошло долгих три суу, бесконечных, как сущность Творца. Умерла мать Каттери, в бреду, в горячке, сгорело её тело в каменном мешке, встало беспощадное солнце, нахлынул и отступил прилив. Соль и ржавь водорослей осели на щербатых ступенях лестницы, выбитых в скале, и только тогда одна из повитух осмелилась сказать Террансу, что девочка, названная Каттери нума Ниери, айя высокого Дома лен Валлин, родилась жить во тьме. Алькаан успел неторопливо обернуться лицом к Творцу, прежде чем Терранс узнал, что весь мир вокруг, того не желая, причиняет его дочери боль.

Весь первый год своей жизни Каттери кричала и плакала, не переставая ни днём, ни ночью. Слишком яркий свет, слишком громкий звук, слишком искренняя, неистовая молитва. И потому в доме чаще всего царили сумрак, суета и бессонница.

Каттери исполнилось шесть лет, когда она слепила свою первую фигурку из глины. Терранс долго крутил её в руках, но так и не понял, что или кто это.

Она тогда сказала: «Слон»

Он не понял и переспросил: «кто?»

Потом были другие фигурки и другие слова.

«Сааг — это не птица, папа, это рептилия. Хочешь, я нарисую тебе Землю? Нет, не грязь под ногами, папа, а другую планету!»

Терранс слушал дочь и все внутри него каменело, покрывалось инеем, как если бы он заблудился между двумя точками портала. Он не мог говорить об этом. Надежда и страх, мучили его как ломота в костях при приближении грозы.

По вечерам в спальне Каттери всегда горел свет. Огонёк прятался под цветным стеклом лампы. Отсвет пламени отбрасывал причудливые тени на деревянные панели потолка. Большая, высокая кровать, пряталась под балдахином. Везде стояли книги. На столе, на подоконнике, на полу. Теплые, каисовые корешки.

Книги и глина.

Сколько ей было когда она стала вспоминать и лепить лица? Незнакомцы смотрели так пристально, что Терранс отворачивался, боясь встретиться с ними взглядом. Казалось, они вот-вот улыбнутся и заговорят. Каждому было дано имя, и за каждым именем, как бескрайняя пустыня, лежала история. История, отпечатанная в корнях его дочери.

Изначальных корнях.

Шумят альбы, молчит гравий.

Она поднимается по ступеням на крыльцо, толкает дверь и перешагивает порог.

Как упрёк звучат несмазанные петли, отсыревшие половицы, шорох мышей под полом. Окна открыты нараспашку. Сыро.

Дом холоден и оглушительно пуст. Ветер гоняет, сморщенные бурые листья и собирает пыль в углы.

Она подходит к окну и закрывает створки.

На подоконнике черные, маслянистые потеки, дерево треснуло и из разлома пробивается тоненький росточек — веточка альбы. Когда-нибудь её корни пробьют себе путь к воде. Пройдут насквозь камень. Глину размоет вода. Дом просядет под тяжестью пустоты. Время, которого нет, вернёт его в землю, которой все равно.

В высокий прилив, поваленное дерево унесёт водой. Берег осядет, обрушивая вниз скалу и ступени лестницы.

В сезон гнездовья прилетят киатту и растащат на свои гнезда то, что останется: куски черепицы, витражи, половицы...

Но прежде, она знает, этот дом будет гореть четыре суу, но так и не сгорит полностью. Иней укроет берег и лес, земля остынет, огонь станет серым, как пыль, как глаза харона, а на утро пятого дана придёт ураган с океана и унесёт с собой тех, кто это видел.

Все из-за того, что она поспорила с Келлианой, что найдет яйцо птицы кулус.

Это случилось в первый дан весны, люди со всех окрестных поселений стекались в деревню у Трех Столбов на ярмарку, сжигать бумажное дерево и приносить дары матери Маат, прося милости и урожая. И хотя это событие вызывало у Каттери лишь головную боль и пренебрежение, она стойко переносила все: боль, свет, жару, шум, запах и даже то, что Келли упрямо держала её за руку, боясь потерять в толпе.

Тела людей вокруг мерцали, свет расходился дрожащими кругами. Каттери не могла зажмуриться и прекратить пытку, она была вынуждена всматриваться в яркие силуэты и слушать эхо из своего колодца. Колодца памяти. Словно грибница, колодец разрастался вширь и прорастал вглубь. Каттери окружали призраки как прошлого, так и будущего. Окружали лица, чужие и знакомые.

Слепая с рождения, Каттери видела мир иначе. Знала каким он был прежде и как жили люди до того, как прилетели на Алькаан. Помнила, что дан Ярмарки изначально назывался днём весеннего равноденствия. Но память корней, была не предсказуема. Каттери могла выглянуть в окно в белый дан озими и затосковать, вспомнив, как менялись времена года когда-то давно, на земле, за вечность до ее рождения. Это было страшно. Она просыпалась мокрая от пота, горящая в лихорадке от видений чужого мира.

Память причиняла ей боль.

Чаще всего видения приходили к ней в летние месяцы. Солнце светило ярче, было ближе и жарче, от жары на красных камнях проступал пот, а по утрам над водой поднимался плотный туман, в котором растворялись луны.

В такие дни, дни близкого солнца, когда Творец пристально вглядывался в неё сквозь молоко воздушного океана, Каттери сходила с ума от ожидания и ненавидела свой дар. Казалось, она вот-вот вспомнит что-то важное о движении небесных тел, о звёздах, которых не видно, что-то такое, о чем не пишут в книгах синоптики и обходят стороной многочисленные религии.

Впереди, наконец, замаячил голубой огонёк лавки мороженщика. Каттери не выдержала, вырвала руку и, ловко лавируя меж разгорячённых тел, проскользнула под тень навеса.

— Ката! Не смей убегать от меня! — закричала Келли и бросилась следом.

Келлиана Аринэ, её нянька и единственный друг, была на три года старше. Каттери отчётливо видела её яркий, горячий силуэт на фоне толпы, он был похож на раскалённую пружину. Высокая температура её тела — наследие неведомого предка — варда. Внешне полукровки Аринэ не особо отличалась от человека. У Келли были тугие, как пружины, каштановые волосы, широкие скулы, зеленые глаза и красная кожа. Основное же отличие скрывалось в глубоких переплетениях неведомых корней. От них Келли досталась синяя кровь, насыщенная сеоридом, и тело, способное к трансформации. Трансформации, которая в Дерентии была строжайше запрещена.

Келли быстро догнала её и уже почти схватила за локоть, но вдруг остановилась и отдёрнула руку. Каттери слышала, как она тяжело дышит ей в затылок, как распаляется от злости, но ругать её на глазах толпы она все же не посмела.

— Я хочу мороженого! — твёрдо сказала Каттери и как истинная айя высокого Дома, гордо вздёрнула голову.

Каттери не видела лица мороженщика, но почувствовала, как по его членам прокатилась волна дрожи, когда он узнал их.

Когда он заговорил, голос его звучал неуверенно:

— Мое почтение, айя, чего желаете?

Он выбрал нейтральное — айя— «дочь дома», не уточняя, какого дома. Отец Каттери побагровел бы от злости, усмотрев в подобном обращении неуважение. Все на побережье от Красного мыса до деревни «У Трех столбов» знали чья она дочь. Сама же Каттери равнодушно не заметила его глупой ошибки, расправила плечи и убрала руки за спину. Они просто две девочки, что зашли купить мороженного.

— Мне сырное и шоколадное! — в предвкушении сказала Каттери.

— А мне, пожалуйста, — Келли закусила губу и задумчиво склонилась над витриной, — вон то красненькое и рядом с ним зелёненькое. А что это за черные ягоды?

— Это изюм, — ответил мороженщик.

— Исиум? — переспросила Келли. Произношение давалось ей плохо, мешали боковые, острые клыки, которых она стеснялась. Из-за этого Келли редко улыбалась, а когда смеялась, то всегда старалась прикрывать рот рукой.

— Изюм, — повторил мороженщик, голос его звучал немного снисходительно.— Это такие сушеные ягоды. Вы когда-нибудь видели виноград? Говорят, — наба понизил голос, — в Ксаравии он растёт прямо на улицах города.

Каттери рассмеялась.

— Нам мороженое, пожалуйста, наба Терций, а в Ксаравии на улицах города, только грязь сама по себе растёт, и песчаный каам, растение-паразит, он очень похож на виноград, но есть его ягоды я вам не советую.

— Ката! — возмущённо зашипела ей в ухо Келли.

Мороженщик вздрогнул, выдал им выбранное мороженое в каисовых стаканчиках с ложечками и больше ничего не сказал. Келли расплатилась и они вышли под высокое, весеннее солнце.

К горлу подкатила привычная горечь разочарования. Каттери мечтала хоть раз, оказавшись среди людей, не услышать, как дрожит в воздухе суеверный страх, смешанный, как краски на палитре, с любопытством или с затаённым, жгучим стыдом.

Люди боялись её. Её, дочь наследного Дома лен Валлин. Боялись её дара, из-за которого она была для них подобна ненавистным неведомым. И все же иногда к страху примешивалась толика надежды, что она и есть та самая искра, из которой разгорится пламя. Что она, айя Дома лен Валлин, наследница синей крови Вестников, и есть тот самый символ будущего перерождения человека во что-то большее. Бесконечное, как сама милость Творца.

— Ну почему ты никак не научишься держать язык за зубами? — спросила Келли. Она злилась, но старалась говорить сдержанно. Получалось у неё плохо.—Вот зачем ты назвала его по имени? Он теперь всем расскажет, что ты ещё и мысли читаешь! Люди скоро с вилами на нас пойдут. И так шепчутся по углам.

Они неторопливо шли вверх по тропе, вдоль ярких шатров, которые Каттери виделись, как белый рисунок на чёрной доске. Узкая тропа под ногами, опоясывающая чёрный камень холма, была как горящая красная нить, а люди, что двигались вверх и вниз, как множество цветных пятен. Узнав ее и Келли, люди старались как можно скорее уступить им дорогу, свернуть с тропы, нырнуть под навес лавки.

— Я проявила уважение, — твёрдо ответила Каттери.

— Лучше бы ты проявила осторожность!

Келли тяжело вздохнула, помолчала, а потом добавила:

— Зайдём ещё к Самаре, хочу себе пару мотков пряжи и иглы новые. Тебе глина нужна, та, красная, которую мы в прошлый раз покупали?

— Я очень устала, — сказала Каттери. Больше всего ей хотелось сейчас спрятаться в темноте и тишине своей спальни. — Давай поскорее вернёмся домой.

Но скорее не получилось.

Каттери только-только успела доесть мороженое и они с Келли взобрались на холм, где в центре устанавливали соломенное чучело и бумажное дерево. Чуть поодаль хлопали на ветру пёстрые шатры.

Под тентом слышались молотки, это строили сцену для вечернего представления. В этом году к ним приехали повелители огня, театр кукол и цирковые акробаты, так сообщали голоса мальчишек зазывал. Артисты уже готовились, что-то то и дело взлетало в воздух, слышался грохот, свист и смех. Шумно развивались над головой языки — флаги гильдий. Пахло скошенной травой и красной, смолистой древесиной.

Все это виделось Каттери, как мерцающий рисунок мелом на ослепительно чёрной бумаге.

Каттери дёрнула Келли за рукав, ей хотелось уйти, но вдруг совсем рядом заскрежетало железо и раздались крики. Она почувствовала запах тухлой рыбы и дыма, а потом услышала, как кузнец сказал кому-то:

— Беги за Бергием!

Услышала Каттери и как мальчишка-подмастерье, выполняя приказ мастера, бросился вниз с холма, поднимая волны пыли.

В темноте перед ней отчётливо проступал силуэт огромной птицы. Птица попыталась расправить крылья и женщины вокруг завизжали, застучали от страха сердца, как молотки на каменоломнях. Келли схватила Каттери за руку и попыталась оттащить в сторону, но та будто вросла в землю.

В её темноте появился свет.

— Кулус, — зашептала ей на ухо Келли. В голосе её слышался страх. —У него огромная, шипастая голова и узкая морда с клювом.

Каттери чувствовала, что кулус боялся людей ничуть не меньше, чем люди его.

В первый, весенний месяц ринну, когда птичий гомон не умолкал ни в дан-сол ни в дан-лу, кулус подкидывали свои яйца в чужие гнезда, чтобы прокормить будущее потомство. Вылупляясь, маленький и безобидный с виду серо-синий птенчик, с красивыми ярко красными пятнами на спинке, очень быстро обзаводился, тонкими, как иглы, ядовитыми зубами и съедал одного за другим своих новых братьев, а иногда и своих приёмных родителей. Вырастали кулус до двух метров, с размахом крыльев в четыре метра, и помимо своего яда, ценились ещё и за шкуру. На третий месяц они сбрасывали яркое маскировочное оперение и становились больше похожими на ящериц, чем на птиц.

Раздался громкий, ломающийся голос загонщика:

— Прошу вас, друзья, не впадайте в панику, он не опасен!

Загонщик безуспешно пытался убедить людей, что им нечего бояться, но кузнец все равно угрожающе взмахнул молотом и тот громко просвистел в воздухе.

От страха птица расправила крылья и закричала.

Звук превратился в боль, боль казалась била из самой земли ей в кости. Каттери тряхнула головой, прикусила губу и сделала шаг вперёд.

—Ката! — закричала Келли и снова попыталась оттащить её, но Каттери ловко выскользнула из горячей ладони и пошла наперерез кузнецу, прямо в распахнутую пасть. Кулус кричал от страха и бил крыльями, сухожилия были подрезаны, улететь он не мог.

«Не бойся меня» — мысленно уговаривала птицу Каттери.

Вся площадь стояла и смотрела, как слепая девочка Каттери нума Ниери айя лен Валлин подошла к огромной оскаленной голове и погладила птицу по костяным шипам. Кулус замолк, опустил голову ниже и сложил крылья. Загонщик снова пристегнул цепь. В руках он держал электрический жезл. Каттери чувствовала, как бежит ток, ей очень захотелось схватить и ткнуть этим жезлом загонщика под ребра, но вместо этого она продолжала гладить птицу и медленно оттеснять обратно в клетку, которая пряталась под тентом шатра. Когда решётка опустилась, Каттери ощутила невероятную тоску. Она чувствовала, как кулус поддаётся её воле и испытала смятение, ей хотелось одновременно подчинить его и отпустить.

И тут нагрянули пропахшие пивом полиционеры.

Келли, раскалённая от ярости и страха, схватила Каттери за руку, и потащила за собой через улицу. Люди шарахались в стороны, никто не пытался их остановить.