Читаем Продавец снов (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
- Сны это, красавица, - он кивнул на свой мерцающий товар. - Сны. Выпьешь зелье нужное - и приснится тебе, что захочешь. Вот, смотри, это, - он поднял пузырек со светом: - добрые и светлые сны - о любви и нежности, о доброте и ласке. А это, - темный пузырек - нехорошие сны - если обидел кто-то и отомстить ему хочешь, то примешь - и приснишься обидчику. И так отомстишь, - он резко подался ко мне, вытаращив глаза, а я отшатнулась, - что он не проснется на утро!
- Но я не хочу... - пробормотала в ответ.
- Сейчас не хочешь, - продавец улыбнулся вкрадчиво, - а жизнь-то непредсказуемая, и мало ли...
Рассказ. Выложен полностью.
Лаки
Лаки
Продавец снов
...Мужик был похож на заполошенного профессора из фильма "Назад, в будущее": всклоченные волосы, беспокойно-безумный и вытаращенный взгляд, длинные аистовые ноги из-под заляпанного халата, тощая шея. На вид ему можно дать лет шестьдесят (слишком уставшим становился взор, когда он прикрывал глаза, слишком седые - белые, как снег - волосы), но - гладкая загорелая кожа и мелкая сеть морщин только в уголках глаз, современные сленговые словечки, энергичные движения... Едва ли сорок, решила я про себя, плюс лет пять на погрешность.
Первая осенняя ярмарка бурлила и кипела: у разноцветных палаток, развернувшихся на дорожках центрального сквера, топились очереди за свежей "молочкой", речной рыбой, мясом с подворий, овощами, медом, вареньем и - готовь сани летом и осенью! - овечьими варежками, вязаными носками и теплыми шалями. И лишь палатку мужика-"профессора" будто никто не видел - она неприкаянно зеленела в конце ряда, у кованой калитки. А на прилавке - простом деревянном столе - светились пузырьки. Да-да, светились - в одном играла радуга, в другом искрился свет, в третьем полыхал багрянец, в четвертом загадочно клубилась тьма. Даже странно, что на столь таинственный ассортимент никто не обращает внимание... А вот интересно...
- Интересно?
Я невольно вздрогнула. Мужик смотрел на меня в упор и широко улыбался.
- Интересно? - повторил он басовито. Неожиданно густой и сочный голос для столь тщедушного тела... - Если интересно - подходи, красавица. Расскажу, объясню... помогу.
Я, отчего-то оробев - не то от того, что он заметил мое любопытство, не то от внимательного и веселого взгляда, - подошла. Но спросить ничего не успела - из-за моей спины вынырнула бабулька и, оттеснив меня локтем, ринулась к прилавку.
- Ах, Фёдор Платоныч, ну наконец-то вы соизволили явиться! - упрекнула она мужика. - Я уж и-и-извелася вся без ваших-то чудо-зелий! Де ж пропадали-то, милок?
Бабка была очень... хрестоматийной. Эдакая тургеневская девушка с пятидесятилетним стажем: сухонькая, светлый костюм в серую клетку, туфли на невысоком каблучке, тщательно завитые сиреневые кудри из-под светлой шляпки, веснушчатые руки - в жемчужных браслетах и крупных кольцах, светло-коричневый ридикюль, слишком яркий для ее возраста макияж...
- Так ими-то и занят был чрезвычайно, Антонина Петровна, - зельями, - "профессор" широко улыбнулся и поцеловал требовательно протянутую руку. - Зелья - они спешки да суеты не любят. Их сварить правильно - время нужно. Много времени... Чего отведать желаете?
Ответ бабульки выбил меня из колеи:
- Деток своих, - она жестом фокусника выудила откуда-то надушенный кружевной платочек и, прикрыв крючковатый нос, интеллигентно шмыгнула. - Деток, милок. Да внучат. Да правнучков... Почитай лет десять родню не видала... Будь лаской, Феденька, угости старуху... - и снова тихонько шмыгнула в платок.
- Не вопрос, - продавец на секунду скрылся под прилавком, покопался шумно в сумках, и на столе перед покупательницей в ряд выстроилось три сияющих рубином бутылька. - От всей души, дражайшая Антонина Петровна. Это вам. Передавайте своим привет и наилучшие.
Бабулька зачирикала радостно, закудахтала, благодаря, и живо смела в ридикюль зелья. И, попрощавшись, улетела. Вот ей-богу, улетела, как молодая, подобрав длинный светлый подол и зажав под мышкой тросточку (только что не оседлала ее, хотя напрашивалось...).
Я растерянно посмотрела на мужика, а тот подмигнул и громким шепотом сообщил:
- Сны это, красавица, - и кивнул на свой мерцающий товар. - Сны. Выпьешь нужное - и приснится тебе, что захочешь. Вот, смотри, это, - он поднял пузырек со светом: - добрые и светлые сны - о любви и нежности, о доброте и ласке. А это, - темный пузырек - нехорошие сны - если обидел кто-то и отомстить ему хочешь, то примешь - и приснишься обидчику. И так отомстишь, - он резко подался ко мне, вытаращив глаза, а я отшатнулась, - что он не проснется на утро!
- Но я не хочу... - пробормотала в ответ.
- Сейчас не хочешь, - "профессор" улыбнулся вкрадчиво, - а жизнь-то непредсказуемая, и мало ли... А это, - в рыжих лучах осеннего солнца сверкнула бутылочка с "кровью": - это чтобы родню во сне увидеть. Прийти к тем, кто далеко, или к тем, кого в этом мире нет давно, - и поговорить по душам. И понять. И простить. И поплакать вместе.
- А это? - я тронула оранжевый бутылек.
- Для друзей. Повидать тех, кто дорог был, но с кем судьба развела.
А еще был зеленый - путешествия: проснуться в любой точке земного шара и всю ночь бродить по новым местам, узнавая, удивляясь. И голубой - для любви: присниться конкретному человеку, да так присниться, чтобы он влюбился, искать начал и нашел обязательно в ближайшее же время. И розовый - вот уж совпадение! - для "сбычи мечт": чтобы проснуться в самой-самой заветной мечте и вдруг понять, что она сбывается. И синий - для познания прошлого: вернуться в тот момент, когда совершил ошибку, пережить его заново и заметить, где дров наломал, и понять, как исправить, даже спустя годы. А еще был фиолетовый - будущее подглядеть и запомнить. А еще был...
- А этот? - я кинула на радужный пузырек.
- О, это - тайна! - снова заулыбался продавец снов. - Это, красавица, одно из многих - как рулетку крутанешь: или семью повидаешь, или в путешествие угодишь, или любовь свою...
- Сколько? - вырвалось у меня.
- А когда ты в последний раз сон видела? - он вдруг стал серьезным, в сияющих голубых глазах заштормили серые грозы. - И когда в последний раз видела такой сон, чтобы проснуться и услышать собственное сердце - радостное ли, возбужденное ли, испуганное ли? Когда, красавица?
Я неопределенно пожала плечами и отвела взгляд. Давно. Даже не помню, когда. Очень давно - кажется, в другой жизни...
- Забирай, - "профессор" протянул мне радужный пузырек. - Я не торгую снами. Не совсем торгую то есть... - снова заулыбался. - Торгую да не совсем. Найдешь меня... позже. И расскажешь, что видела. У меня фантазии порой не хватает, и я иногда использую чужые образы. И это плата. Берешь?
Я тоже улыбнулась, и длинный узкий шестигранный пузырек невесомо лег в ладони. Пульсирующий, точно живой, греющий пальцы ускользающим осенним теплом, пахнущий почему-то имбирным пряником...
- Как я вас найду... Фёдор Платонович? - я спрятала пузырек во внутренний карман ветровки.
- Поймешь, Юстина, - продавец подмигнул, - найдешь, Юся. Найдешь.
Я не успела удивиться: меня оттерла сухоньким плечиком очередная хрестоматийная старушка в черном пальто и шляпе, и запела, гнусавя, что-то про умершую лет сорок назад любовь и про "как бы повидаться-то с ним, Феденька, родненький?..". Продавец опять исчез под прилавком, а я отправилась прочь из парка. Быстро и до дома - остановок пять пешком, в солнечной осени, в мечтах - в кои-то веки в мечтах...
Пузырек приятно грел и, казалось, мурлыкал что-то про себя - тихое, нежное. Так мама пела на ночь, поняла я неожиданно, спеша по шуршащей, пламенно-рыжей мостовой мимо зеркальных магазинных витрин. Прижала руку к внутреннему карману и услышала, эхом в ушах, в вихре мыслей: "
И, подходя к дому, я поняла, что хочу увидеть во сне. Не путешествие, не любовь, не будущее... Прошлое. Уютное, спокойное и защищенное. Где зимняя тьма пахнет блинами и расплавленным свечным воском, где мама поет, перебирая мои тогда очень длинные волосы, и ее тихий голос наполнят ночь, напитывает ее собой, разгоняя страхи...
Мое убежище - старая серая кирпичная пятиэтажка, последняя из шести домов-близнецов, со всех сторон окруженная старыми желтыми березами. Асфальт в ямах, разбитое крыльцо с провалившейся средней ступенькой и пучками желтой травы, чахлый кустик на балконе третьего этажа, ржавые качели и остатки песочницы в небольшом дворике. И, не дойдя до своего подъезда, я остановилась в нерешительности.
Под ядерно-красной осиной - рукодельная лавка: на косых бетонных блоках сучковатая неопрятная доска. И сидящий на ней такой же сучковатый и неопрятный дед. Местный юродивый с первого этажа. Длиннобородый, патлатый, в вонючей старой телогрейке и безумными бельмами слепых глаз. Викентий Игоревич в прошлом, а сейчас - Викушка. Говорят, интеллигентом был, инженером солидным и уважаемым, пока на него донос "добрые" люди не настрочили - то ли из зависти на трёхкомнатную квартиру от государства, то ли на успешную работу, то ли на красавицу-жену... Он исчез на пятнадцать лет, а потом появился - но уже слепым и невменяемым. Его страна к тому времени перестала существовать, жена ушла к другому мужчине, дети выросли да разъехались, и он коротал свой век на лавке в обществе облезлого кота, ворча и почесываясь. И я юродивого, прямо скажем, побаивалась - со дня моего приезда дед странно на меня реагировал. Как и его кот.
Вот и сейчас он высунул полосатую морду из-под куртки и дико зашипел. Я невольно попятилась. И Викушка поднял голову, повращал слепыми зенками да как зашипит в тон коту:
- Опяа-а-ать?! Яви-и-илас-с-сь! А ну с-с-сгинь, нечисть!.. Отродье адово! От найду я на тебя управу, от погоди у меня! - и зашарил под курткой судорожно, выуживая потертый крестик. - Сгинь! Сгинь, пропащая! От погоди, от уйму я тебя, от... Пропади ж ты пропадом!.. - и юродивый едва не свалился с лавки, когда кот вывернулся из его рук и сиганул в подвал.
Дед кое-как встал и поковылял, ругаясь, к зияющему подвальному окну, а я живо прошмыгнула мимо и скрылась за рассохшейся подъездной дверью. И перевела дух. Пронесло... Совсем спятил, ненормальный...
Облезлые стены подъезда украшала плесень, потолок шел буро-желтыми пятнами, на ступеньках - многочисленные разноразмерные следы, проступающие сквозь толстый слой грязи, в разбитых окнах заунывно пел ветер. И, соответственно, запах. Дом, построенный в пятидесятых годах прошлого века, ни разу толком не ремонтировался, и в подвалах давно прорвало трубы, и крыша текла нещадно. И жить было почти невозможно. Почти. По одним сведениям, дом таки вошел в программу капремонта, а по другим - шиш туда войдет, потому что место - в центре города, и землю тихой сапой давно продали под будущий мега-молл. И теперь выживали последних жильцов. Только шиш им, да.
Я неспешно поднялась на четвертый этаж и остановилась у своей квартиры. Старая, сваренная как попало железная дверь с грубыми ржавеющими швами, крупный зев замка, провода вместо звонка... Грубая рука резко схватила меня за локоть, и я, испуганно взвизгнув, покачнулась на ступеньке. Викушка крепко стиснул мое плечо и сипло закаркал:
- Выбрось, дурёха, слышь? Выбрось то, что с ярмарки принесла! Тварь ты нечистая, уй, бесовская гнусь, но не злая! Пока - не злая. Не пей гадость, слышь, чё говорю?
- Не то козленочком стану? - буркнула зло и вывернулась из захвата, отскочила в сторону. - Идите вы... свой дорогой, Викентий Игоревич! За котом или еще куда-нибудь!
Безумные бельма смотрели, но не видели, беззубый рот кривился в ужасном оскале, длинные суставчатые пальцы скрючились, как когти у хищной птицы.
- Дура! - рявкнул он. - Всем нам худо будет, не тебе одной! Брось!
- Отстаньте! - беспомощно огрызнулась я, с трудом нашарив в кармане куртки, вернее - сквозь дырку в кармане, на подкладке ветровки, ключ. - Чего вы ко мне цепляетесь? Я ничего плохого вам не сделала, и никакая я не нечисть! Это вы... - и запнулась. Воспитание не позволяло обозвать больного пожилого человека так, как язык чесался.
- Викентий Игоревич, - раздалось с пролета пятого этажа вежливое и деловитое, - вы, кажется, кота искали? Вам помочь?
Дед стушевался и резво шуганулся прочь, поднимая клубы пыли, и эхом заметалось под низким потолком его излюбленное "расплодились, раскормились, бесово вымя, от я вас еще, от погодите!..". Егор, сосед с пятого этажа, как был - в расстегнутой рубашке на голом торсе, цветастых летних шортах и старых шлепках, - спустился неспешно ко мне, перегнулся через облезлые перила вниз да как рявкнет:
- Викентий Игоревич, я иду помогать!
Внизу тихо завыли, глухо и скрипуче хлопнула подъездная дверь, и наступила тишина. Только ветер скребся в разбитые окна. Я перевела дух. Нас всего осталось в этом подъезде, "невыживаемых", четверо - я, Егор, баба Катя с третьего этажа да Викушка. И если нас с бабой Катей дед тихо ненавидел, то Егора он боялся до писка. Сосед - бывший спортсмен, косая сажень в плечах, занимался с пеленок какой-то римской борьбой да между делом на юриста выучился. Легко затыкал рот недовольным, либо знанием законов и ответственности, либо крепким кулаком.
- Привет, Юсь, - он улыбнулся. - Ну-ну, не бледней, не вернется, старый хр...ыч. Так напугал? Или что-то другое беспокоит? Помочь?
Вот я так и призналась, что краснею да бледнею и двух слов не могу связать в его присутствии совсем по другой причине... С детства была в него влюбленная и до сих пор что-то... теплится.
