Читаем Прочитаны впервые онлайн бесплатно

Рабочий день 2 февраля 1921 года был у Владимира Ильича Ленина, как всегда, до предела напряженным.

После трехлетней гражданской войны начинался первый мирный год. Кончалась эпоха военного коммунизма. Слово «нэп» еще не было произнесено, но Ленин уже всесторонне продумывал переход к новой экономической политике. Контуры ее вырисуются в марте, на X съезде партии. Хотя и тогда Ленин ответит тем, кто потребует точного прогноза последствий и границ новой политики: «Вы скажете, что это неопределенно. Да, и надо, чтобы это было до известной степени неопределенно. Почему это надо? Потому что, чтобы было вполне определенно, надо до конца знать, что мы сделаем на весь год. Кто это знает? Никто не знает и знать не может». Ленин подчеркивает: «Теоретически это мыслимо». А «как это сделать – это дело практики».

О новой экономической политике Ленин скажет в марте. А пока февраль, второе число. Один из дней, когда обдумывались и теоретические основы и возможные практические последствия перехода к нэпу.

В этот день Ленин председательствует на заседании Экономической комиссии Совнаркома. Участвует в заседании Политбюро ЦК РКП(б). Беседует с приехавшими из Сибири о положении в тамошней деревне. Встречается с председателем комиссии ГОЭЛРО – своим старым другом и «однодельцем» Кржижановским, с которым вместе отбывал ссылку на берегах Енисея по делу об организации петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».

Кржижановский приходит не один – с инженером Ружичкой. В тот же день Ленин знакомится с замечаниями по плану ГОЭЛРО другого инженера-электрика – Козьмина.

С окончанием войны потребовались не только экономические реформы, но и изменение системы образования. В этот же день Ленин дважды председательствует на заседании комиссии по реорганизации Наркомпроса.

Получена телеграмма от секретаря Петроградского губкома партии – население голодает и страдает от холода. Ленин отвечает телефонограммой о принятых мерах. Решено закупить за границей 18,5 миллиона пудов угля (вместо войны – торговля: новая политика!). Дело с продовольствием тоже улучшится – ожидаются эшелоны с зерном. В Малый Совнарком Ленин пишет записку, в которой поручает проконтролировать «злободневнейший вопрос» – о квартирах (имеется в виду заселение всего лишь десятка домов – так бедна еще страна).

Но Ленин вовсе не в хозяйственной текучке. Дело идет об изменении политики. Чтобы сказать через месяц «Теоретически это мыслимо», надо все глубоко продумать. Ленин думает, советуясь с друзьями, с специалистами. И еще – с Марксом и Энгельсом.

В этот февральский день в книге исходящих документов, которую вели секретари Ленина, появилась короткая запись: «2/II. № 159. Рязанову 2 книги Энгельса и письмо».

Давид Борисович Рязанов – директор Института Маркса и Энгельса. 8 декабря 1920 года пленум ЦК РКП(б) принял решение о создании «первого в мире музея по марксизму», причем охарактеризовал это как задачу «исключительного международного значения». Вслед за этим – решение ЦК о создании института. Институт пока крохотный – помещается в шести комнатах на углу Воздвиженки и Шереметьевского переулка. Это лишь сектор Социалистической академии. Вся его библиотека – 200 – 300 томов. Все документальное имущество хранится в двух шкафах – деревянном и стальном. Из рукописей – только восемь писем Маркса к Руге, полученных от дочери Маркса Лауры.

Но письмо Ленина, отправленное 2 февраля, предвещает и здесь решительные перемены.

Владимир Ильич писал:

Сбоку письма приписочка: «Верните книжечки», вслед за которой семь вертикальных черточек – верно, напоминание об обязательной необходимости возвращения книг Энгельса.

По сути, с ленинского письма и началась история «фонда № 1». Под этим номером в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС ныне значится около семи тысяч рукописей Маркса и Энгельса.

А само письмо Ленина находится в этом же институте – в «фонде № 2», в который входит все, что относится к рукописному наследию Владимира Ильича.

Такого полного собрания ленинских рукописей, как «фонд № 2» Института марксизма-ленинизма, само собой разумеется, нет нигде в мире. Страна Ленина собрала и бережно хранит почти все, что вышло из-под пера основателя Советского государства.

Но нет в мире и собрания рукописей, подобного «фонду № 1», хотя путь в Москву драгоценного рукописного наследия Маркса и Энгельса был, конечно, более сложным.

Первое свое завещание Энгельс написал, когда еще был жив Маркс. Маркс и должен был, согласно воле своего друга, стать наследником всего его имущества, всех его рукописей. Но Энгельс, который был моложе Маркса всего на два с половиной года, пережил его на двенадцать лет.

Не стало дорогого соратника и наставника, и Энгельс за два года до своей смерти пишет новое завещание. Завещание это вместе с дополнением, написанным всего лишь за десять дней до смерти, а также вместе с найденным в ящике его стола письмом к своим душеприказчикам впервые опубликовано на русском языке в 1966 году – в 39-м томе второго издания Сочинений Маркса и Энгельса.

О себе, о своих похоронах в этих документах только одна фраза: «Мое определенное желание состоит в том, чтобы тело мое было кремировано, а мой прах был погружен в море при первой возможности». Как известно, это желание было точно исполнено, и урну с прахом Энгельса опустили в море подле скалы, что высится над маяком у местечка Истборн на южном побережье Англии, где лето 1895 года, последнее лето своей жизни, провел Энгельс.

Подробно в завещательных документах о наследстве: материальном и литературном. Из основного имущества 3/8 завещает Энгельс дочери Маркса Лауре, еще 3/8 – другой его дочери – Элеоноре. 1/5 гонорара за «Капитал» Энгельс распорядился выплачивать внукам Маркса – детям его умершей дочери Женни. 1000 фунтов стерлингов Энгельс оставляет депутатам парламента от германской социал-демократической партии Августу Бебелю и Паулю Зингеру – «для расходов по выборам в германский рейхстаг». Брату Герману Энгельсу завещается «написанный маслом портрет моего отца». И так далее – подробно, предусматривая возможные юридические казусы.

И столь же подробно о литературном наследстве: «Я завещаю упомянутым выше Августу Бебелю и Паулю Зингеру все книги, которые будут находиться ко дню моей смерти в моем владении или распоряжении, и все мои авторские права. Я завещаю вышеупомянутым Августу Бебелю и Эдуарду Бернштейну все рукописи, которые будут находиться ко дню моей смерти в моем владении или распоряжении…». Исключение Энгельс делает для рукописей и писем Маркса (кроме адресованных ему, Энгельсу) – их передает он Элеоноре Маркс.

Все рукописи, все книги, все авторские права – представителям германской социал-демократии. Большинство из того, что было передано Элеоноре Маркс, позднее тоже перейдет в тот же адрес. Так в архив германской социал-демократии попадают величайшие духовные сокровища – рукописи основателей научного коммунизма и их библиотека.

Предсмертное распоряжение Энгельса едва не сыграло роковую роль. Попав в страну, где, через 38 лет после смерти Энгельса, к власти пришли гитлеровцы и где, вслед за поджогом рейхстага, фашисты зажгли костры, в первую очередь пожиравшие книги Маркса, Энгельса, Ленина, Бебеля, – попав в эту страну, рукописное наследство основоположников марксизма подверглось огромному риску.

Оно едва не погибло. К счастью, этого не случилось. После долгих мытарств, уже разрозненный, частично разворованный, архив германской социал-демократии попал в субсидируемый фондом Форда Институт социальной истории, который находится в Амстердаме.

О том, как это произошло и что продолжает происходить с архивом германской социал-демократии, рассказала западногерманская газета «Зюддойче цайтунг».

12 ноября 1965 года газета поместила статью с интригующей шапкой: «Интернациональная полиция не может напасть на след Карла Маркса». Подзаголовок расшифровывал, что речь идет о рукописях Маркса, исчезнувших в 1933 году.

Вот выдержка из этой газеты: