Читаем Пробуждение онлайн бесплатно

Я и мой приятель Славка сидим у костра на берегу небольшой речонки в ожидании утра. Неподалеку в кустах лежат сломанные удочки и котелок для ухи. Тишина. Желанный покой. Как хорошо порой отдохнуть от цивилизации!

Тепла июньская ночь. Только уж слишком коротка она. Не успела загустеть темнота, как приближается рассвет. В такую ночь и говорить не хочется, не только делать что-то.

Славка лениво ломает через колено еловые сучки и бросает в костер. При их падении встревоженным роем взлетают и сразу гаснут искры. Подкрался ветер, сбил с костра дым, прижал к земле. Дым вырвался, закружился и горькой волной ударил в лицо, вышибая слезы. Исказилась и расплылась фигура Славки. Мне стало смешно, я расхохотался, и эхо моего смеха далеко пронеслось над спящими лугами. В ответ на том берегу закричала выпь.

— Ты чего? — недоуменно спросил Славка, косясь на меня и чуть-чуть отодвигаясь, принимая меня за ненормального. Сучок, готовый лететь в костер, застывает в его руке.

— Так, — не стал объяснять я, пусть подумает.

Рассвет постепенно вытесняет ночь. Костер наш гаснет. Славка поднимается, достает из кустов удочки и спускается к реке, зевая и прикрывая ладонью рот. Я потянулся за ним.

Мы усаживаемся поудобнее у неровной кромки воды, на некотором расстоянии друг от друга, разматываем нетерпеливо удочки и забрасываем их в реку. В таком положении сидим почти час. Рыба клюет часто, то и дело подрагивает поплавок. Наконец из-за горизонта выкатывается солнце. На реке заиграли его лучи. Проснулась, ожила земля.

Славка сияющими глазами показывает на котелок. Это означает: на уху уже есть.

Мы так увлеклись рыбалкой, что, услышав за собой хрипловатый бас: «Здорово, мужики», вздрогнули. Я обернулся. Сзади стоял пожилой мужчина с удочками и маленьким ведерком в руке. Правый глаз у него немного косил, и создавалось впечатление, что он смотрит сразу на нас двоих.

— Ну как, клюет? — спросил он, с интересом разглядывая нас и нисколько не смущаясь.

— Где там, не берет! — в один голос недовольно ответили мы.

Кругом нас уже вовсю пели птицы, звенели над ухом комары, мошкары было как перед дождем.

Мужчина постоял, почесал за ухом. Я ждал, когда он уйдет. Но он и не думал уходить. Перевернув ведерко вверх днищем, поставил его рядом и сел. Это был среднего роста человек с курчавыми рыжими волосами и доброй улыбкой.

— Махорочки не найдется?

Славка протянул ему сигарету с фильтром. Он поморщился, но взял. Раскуривая, спросил:

— Давненько здесь?

— С ночи, — ответил Славка, давая понять, что он нам мешает.

— Из города? — не обращая внимания на наш тон, задавал вопросы незнакомец и вытянул с удовольствием уставшие ноги.

Я присмотрелся к нему, и мне показалось, что где-то я его уже видел. Он тоже внимательно всмотрелся в меня, кося глазом, и радостно заулыбался.

— Не узнал, поди?

И сразу вспомнилось, как несколько лет назад возвращался я на станцию с утиной охоты.

Стояла сырая осень. По дороге догнала меня черная туча и облила холодным дождем. И дождь вроде бы недолгий был, но я промок, озяб и поэтому, проходя какую-то деревню, постучал в первую от дороги избу. Дверь отворила уже немолодая женщина.

— Пообсохнуть не пустите? — попросил я, счищая палкою грязь с сапог, а сам подумал: «Побоится, как бы не наследил».

— Входи-входи, — приветливо раскланялась она. — Вымок-то, ровно в реке побывал.

На столе появились самовар, сахар и домашней выпечки хлеб. Я пил горячий чай из блюдечка и смотрел на женщину, еще не совсем старую, но уже седую. Она сидела напротив, о чем-то думая. Минут пять мы молчали. В комнате было тихо, только на кухне фыркал маленький поросенок, звучно ел из лохани.

— И носит же вас в непогодь этакую! Где-то и мой сейчас, непутевый. Тоже, поди, измок весь, — задумчиво сказала она.

— Почему ж непутевый? — спросил я, озадаченный.

— А как его назовешь еще? Непутевый — непутевый и есть. Наградил же меня Господь. Хоть бы день дал пожить спокойно. Где там! — Она провела рукой по столу, поджала губы.

— А что, пьет часто? — не удержался я от вопроса.

— Он-то?! — она замахала на меня руками. — И капельки в рот не берет. Да об этом ли я пекусь? Непоседлив он. Работ сто, поди, сменил.

— Не держат? — хмыкнул я и пожалел.

— Где там «не держат»! — Женщина с укоризною взглянула на меня и тоном, в котором чувствовалась обида, продолжала: — Не пущают даже. Руки-то у него золотые. А так себе, непутевый он. И плотничал, и на тракторе ездил, и в городе побывал. Года три назад взяли его дорогу мостить. Ну, думаю, поработает наконец, потому что с большой охотой пошел. Так нет, и оттуда сбежал. Теперь бакенщиком устроился. За пять верст отсюда будет. Тьфу! И носит леший его.

Она долго еще ругала мужа — и когда убирала со стола, и когда разжигала печь.

Дождя уже не было. Осеннее солнце неприкаянно блуждало по небу, поминутно прячась за разрозненные тучи. Я стал было прощаться, как распахнулась дверь и на пороге появился мужчина в болотных сапогах и брезентовой куртке. Один глаз у него косил. Ввалился в комнату он с шумом и непонятной радостью.

— Ага, прибыл, непутевый! — Хозяйка сердито громыхнула ухватом. — Где тебя, Михалыч, леший носит?

Мужчина беззлобно расхохотался, тщательно вытер о тряпку ноги, снял куртку и только после этого поздоровался со мной за руку.

— Садись, чаевничать будем, — обратился он ко мне. — А не то водочкой угощу.

Я с удивлением взглянул на хозяйку. Она поняла мой взгляд.

— Сына ждали. Не приехал. С Нового году вот и стоит.

Я простился с ними, сославшись на то, что опаздываю на поезд, пообещал как-нибудь заглянуть и тотчас ушел.

И вот теперь Михалыч сидел рядом.

Восток розовел все больше и больше. Узкая алая полоска превратилась в огромное поле, и вскоре на другой стороне реки яркою глыбою поднялось солнце на высоту дерева. По воде, к нашему берегу, протянулась красная дорога. Весь живой мир чириканьем, щебетанием, жужжанием радостно встречал наступающий день.

Клев вскоре прекратился. Под предводительством Михалыча мы принялись готовить уху.

— Займитесь костром, а я почищу рыбу, — сказал он и тут же приступил к делу. Я удивился его расторопности.

Славка снова развел костер и подвесил прокоптившийся котелок, потом взял чайник и пошел на реку за водой.

— А ничего наловили! — одобрительно проговорил Михалыч, ловко работая ножом. — Рыба, как человек, тоже хитрая пошла. Вот сазан — умен, черт. На чистине он ловиться не будет, нет. Там его быстро браконьеры зацапают. А вот в камышах ему раздолье: и сытно и безопасно. К нему особый подход нужен. Или взять хариуса. Очень уж пугливая рыба. Увидит человека — хоть золотую приманку кидай, ни за что не возьмет. А ты иди вниз по течению, чтоб насадка опережала тебя, глядишь, на уху и навыдергиваешь.

Вода закипела быстро. Михалыч опустил в нее сначала ершей, потом, когда от костра повеяло таким благоуханием, от которого засосало под ложечкой, выловил их деревянной ложкой, посолил навар, насыпал перцу, кинул лаврового листа и осторожно опустил чисто выскобленных окуней. Мы с нетерпением стали ожидать, молча поглядывая на Михалыча. Наконец он окунул в варево ложку, попробовал и торжественно провозгласил:

— Уха, готова! Прошу к столу!

Я нарезал черный хлеб и положил его горкой на газету. Славка наполнил пластмассовые стаканчики. Мы выпили. Михалыч тоже выпил и заморгал глазами, отводя испорченный глаз в сторону.

— Где ты сейчас трудишься? — спросил я Михалыча, просто так. Надо ведь было чего-то говорить.

— Нигде! В лесники податься думаю, — шмыгая носом и глядя на реку, произнес он.

— Наскучило бакенщиком?

— Не-е!.. Работа интересная.

— Что, работы по душе не найдешь? — спросил Славка и опять наполнил рюмки. Уха оказалась вкусной.

— Работы, говоришь? — Михалыч покосил глазом. — Работа всякая по душе. Да вот неизведанная боле тянет. Смолоду это у меня. Бывало, выйдешь на Краснуху — есть такая река на родине моей, — смотришь на пароход и завидуешь: далеко плывет. Или вот в осень, когда птица на юг летит, думаешь, сколько стран они повидают, приключений там разных, испытаний, и так захочется место сменить, как разве журавлю. У меня вот и глобус дома есть. На чердаке держу. Станет когда невтерпеж, замерещатся края иные, достанешь его и смотришь. Все легче. А жене смешно. Ей все одно — непутевый. И все село меня таким считает. А все потому, что жизнь моя не похожа на их жизнь.

Михалыч замолчал. Мы дохлебали уху, и Славка пошел мыть посуду.

— Ты думаешь, я летун какой? — вдруг спросил Михалыч и тут же ответил: — Нет, не летун я! А вот не лежит душа к одной работе, и все тут. Поначалу заинтересует она тебя, по пятнадцать часов работаешь, весь отдаешься. А потом чем больше ее узнаешь, тем меньше она тебе нравится. Уж и сложности в ней нет, и тяги. Люди и те надоедают: скучные, мрачные, только и разговор о деньгах и работе.

Подошел Славка. Выхватил из костра головешку, покидал ее из руки в руку, прикурил. Сел на траву, вытянул ноги.

— Красота какая, — кивнул он в сторону реки.

— Хорошо, — ответил я восхищенно и тоже развалился на траве, отгоняя веткою комаров.

Один Михалыч не выразил ни малейшего восторга.

— Годы как летят, — вымолвил он тихо, — а жить-то всего ничего. Вот бы мне ваши лета да ваше образование.

— И что бы ты стал делать? — заинтересовался Славка.

— Как «что»? — недоуменно вскинул брови Михалыч и обратился к Славке: — А скажи, милый человек, на Марсе есть полезные ископаемые?

— Есть, наверное! — удивился Славка, погасил сигарету и окурок, закопал в землю.

— Да, забавно. — Михалыч опустил голову, о чем-то думая. — Если б мне ваше образование, то я бы обязательно стал геологом.

Мы помолчали. Славка вдруг засобирался домой. Пришлось прощаться с Михалычем. Когда мы отошли уже далеко, я обернулся. Он, ссутулившись, сидел на прежнем месте, на перевернутом вверх дном ведерке, и, видимо, о чем-то печально думал. Может быть, о недолгой жизни, что отпущена человеку?.. А может… Но кто его знает?

Прошло полгода. Как-то проходя через деревню, в которой жил Михалыч, я заглянул к нему в дом. Дверь открыла его жена. За то время, что я не видел ее, она сильно сдала. Постарела, похудела, и в ней трудно было узнать ту женщину, которая когда-то отогревала меня чаем. Пройдя в избу, я радостно спросил ее:

— Что, не узнаёте?

Она внимательно, долго разглядывала меня.

— Что-то не припомню!.. Все из памяти ушло!.. Все!..

— А где Михалыч? — спросил я. — Опять небось в чужие края подался?

— Нет больше Михалыча! — сказала она и тяжело опустилась на скамейку.

— Как так «нет Михалыча»? — не понял я ее сразу и продолжал глупо улыбаться. Потом я всю дорогу ругал себя за эту глупую улыбку.

— А так. Утоп, и все. В декабре еще, — говорила она, вытирая передником слезы; от волнения у нее перехватило горло. Я тоже молчал в страхе, словно заколдованный. — Мальчишки нашенские катались по реке на санках, и один из них угодил в прорубь. А там течение быстрое. Упади туда лошадь — и ее унесет. Так мой, непутевый, знал же об этом, и все же прыгнул за ним. И вот теперь найти не могут. Ждут, когда лед стает.

Со стены прямо на нас смотрел большой портрет Михалыча…

Как-то июньским вечером я приехал в село Перевозово с заданием областной газеты. Вдали уже засинели поля, а на горизонте, за черту земли, уходило огромное шафрановое солнце. Оно посылало на землю косые, остывшие, последние лучи. Было не жарко и приятно!

Перевозово — большое село. В этот час на его улицах всегда многолюдно. По новому мосту, через речку, гнали стадо коров, а в центре села, где речку перегородила плотина из насыпных камней, на деревянных мостках шумно стучали бабы вальками по белью. У самой воды летали крикливые чайки, кое-где из воды выпрыгивали щуки и снова падали в воду. После них долго расходились круги.

С плотины немощеная дорога, ухоженная коровами, поднималась на косогор и вела к коровнику, это если пойти влево, а если идти той дорогой, которая ведет вправо и которая почище, то попадешь к конторе колхоза, на фасаде которой висит хорошо всем знакомый портрет вождя мирового пролетариата.

Председатель был еще в правлении, перебирал бумаги и выписывал что-то на отдельный листок, потом отбрасывал костяшки на стареньких счетах и опять писал простым карандашом.

— А, здравствуйте, здравствуйте! — приветствовал председатель, но при этом весь его вид словно бы говорил: «Знаю, знаю, опять будешь копаться, недостатки выискивать», и он, показывая на стул, горестно выдохнул: — Садитесь!

Его хозяйство нередко бранили в газетах за что-нибудь, хотя по всем показателям оно было не хуже других; но меня интересовала какая-нибудь знаменитость местного значения, и только поэтому я подумал: «Зря расстраивается».

Я сел и, взглянув в его вопрошающие глаза, сказал:

— Иван Васильевич, мне нужен материал о лучшей колхознице. Не поможете?

Он сразу повеселел, на радостях сломал карандаш, который вертел в руках, и тут же отшвырнул его в угол без видимого сожаления.

— Ах так!.. Это можно!.. Только ли не лучше написать про фермера? Сейчас модно. Ведь колхоз, говорят, гиблое дело — не может накормить страну!..

— Это потом! Мне сейчас нужна передовая колхозница. Наша газета, как вам известно, еще на старых традициях, — проговорил я весело. — Скажу по секрету — редактор консерватор!..

— Раз так, то есть у меня такая, Марья Тихонова. Милейший человек, передовая доярка. Я сейчас провожу вас к ней, а вы там и о ночлеге договоритесь. Дом большой, а живет только с дочкой. Хорошо? Тогда пошли.

Мы вышли на улицу. Густо пахло крапивой, лопухами. Медовым нектаром веяло от лип. Дела мои уладились быстро, и я чувствовал себя превосходно. Много ль человеку в жизни надо?

— Только на ее девку не обращайте внимания, — предупредил председатель, серьезно поглядывая на меня. — Язык — иглы острее. Одним словом — беспутная!

Я знал, не понаслышке, что председатель колхоза никого не боялся: ни пьяниц, которые угрожали разделаться с ним только за то, что он постоянно ругал их на колхозных собраниях и сильно наказывал рублем, ни начальства, ни новшеств. Всегда добивался от правления колхоза поддержки своих решений, смело отстаивал их перед высоким руководством. Большая часть его территории — это заболоченные земли, и ради интереса колхоза он добился от городских властей, чтоб те прислали ирригационные бригады. Теперь заболоченная пойма стала вполне доступной для человека. Потом построил новый клуб, библиотеку. «Культура прежде всего», — любил говорить председатель. Сейчас взялся за дороги. А вот перед девчонкой дрейфил!.. Почему?!