Читаем Призрак счастья онлайн бесплатно
В Л А Д И М И Р С П Е К Т О Р
П Р И З Р А К С Ч А С Т Ь Я
ЛУГАНСК, «ГЛОБУС»
2 0 0 4
У НАДЕЖДЫ СТРОГОЕ ЛИЦО
Классически строгие, мудрые и печальные… Эти определения, еще не совсем оформившиеся, но предчувствуемые, сверлили мне мой подспуд, когда я читал, а вернее сказать – вбирал стихотворение за стихотворением Владимира Спектора, собранные в его на то время очередной книге “Я надеюсь”, и лишь перевернув последнюю страницу сборника, выдохнул их: “Классически строгие, мудрые и печальные…” По стихам, когда они вызывают во мне ощущение того или иного главенствующего в них внутреннего настроения, состояния и температуры (не только как понятия накала, но и биотемперамента), я до сих пор с точностью до одной сотой фибромикрона души автора определял его нравственно-эмоциональную сущность, даже если он, автор, был мне незнаком. В случае с прочтением книги “Я надеюсь” вслед за стихами я и о поэте же подумал: строгий, мудрый и печальный. И не ошибся. Жизнь свела векторы наших с ним профессиональных забот в одно общее, очень узкое пространство, называемое кабинетом, и я имел время и возможности, чтобы убедиться в справедливости своих предчувствий. Впрочем, если со сферы души человека сливается вот такое, например:
Не хватает не злости,
не нежности –
Не хватает в судьбе
безмятежности.
Не хватает улыбки крылатой,
Легкой детскости, не виноватой
В том, что все получилось
так странно,
Что в смятении люди и страны,
Что в конце благодатного лета
Все прозаики мы. Не поэты, –
то разве подумаешь о нем как о безмятежном, сибаритствующем современнике? Но и не придет в голову, по прочтении таких строф, что их автор обозленный на жизнь, на судьбу человек. Печальник – да, но не злопыхатель. А печаль-то какая: густая, но чистая, на просвет ясная, она – как терпеливо настоянное вино из соков хорошей, без примесей, породности винограда. Такое вино способно и опьянить, но уж точно не одурманить. Хотите глоток?
Войти и выйти – знак вопроса
Оставив лишь после себя.
И все – так просто и не просто,
Любя, завидуя, скорбя.
Войти и выйти – в чем проблема!
Берешь, и тут же отдаешь.
И думаешь – в запасе время,
Когда в запасе – медный грош…
От такого глотка, не правда ли, не впадешь в хмельной экстаз – скорее замолчишь, то ли устыдившись уверенности в собственной самодостаточности, то ли испугавшись вдруг открытия: сколь жизни просто растранжирено… И в том, что стихи эти не содержат и йоты потуг что-то кому-то внушить, а тем более – чему-то кого-то научить, их мудрость. Ведь известно давно, по крайней мере, людям, не цурающимся потреблять всяческое знание, что психика человека устроена так, что она в любое наставление, да к тому же непрошенное, да, не дай Бог, еще и с применением обличения недостатков носителя этой самой психики, на генном, а значит, на никогда неистребимом уровне воспринимает как насилие, как вторжение на территорию, чистота и ненатоптанность которой чужиной, пусть и красивой, обеспечивают то, что мы определяем гордым – индивидуум.
Владимира Спектора в этом смысле насильником не назовешь. Потому, прежде всего, что он поэт, и природой одарен тем, что она ему рано приоткрыла тайну поэзии: она, поэзия, сильна не столько логикой, сколько парадоксальностью – как в том, что касается смыслового ее ряда, так и эмоционального. Поэт далек от мысли учить. А кто он, собственно, такой, чтобы других учить? Такой же смертный, как все. А всех нас если кто по-настоящему и учит, так сама жизнь. И учит тем, прежде всего, что ни одному из смертных она не дарует безоблачную судьбу, то и дело ставя перед нами задачи, с потугами решая которые, мы-то и открываем ошеломляющие своей простотой и глубиной ее, жизни, настоящие ценности, только тогда вдруг и понимая, что важно ценить, а еще понимая, что важно ценить вовсе не то, что стоит больших денег.
И Владимир Спектор живет далеко не простой жизнью. И его, как и всех нас, жизнь то и дело ошеломляет, открывая перед ним событийно-укладовые, социально-политические, глобально-природные, психо-эмоциональные и морфо-биологические свидетельства бренности бытия, экзистенциальности человека, то есть его, в сущности, положения песчинки в этом космомире, песчинки, гонимой галактическими ветрами, и если кем и ведомой в этом неостановимом космогоне, так только Богом. А поскольку Бог ему, Спектору, дал дар эти самые ошеломляющие события запечатлевать поэтикотропными парадоксами, удивительным и сильным образом воздействующими на эмоциональную составляющую человека, он это и делает. Здесь работает тот закон вечного движения, который обеспечивает в природе неостановимость биологической ротации людей, животных. И который имел, вероятно, в виду, герой старого фильма об атомщиках “Девять дней одного года” ученый Гусев, когда по поводу глобальной опасности оседлываемой им, Гусевым, ядерной энергии ответил своему отцу: “…А кроме того, мысль остановить нельзя”. Вот и поэт, когда он истинный, не может в своем умо-психо-эмоциональном секторе духа остановить работу по освоению и отображению в стихах всего того, что называется жизнью. И истинно сказал большой поэт:
Поэзия не прихоть полубога,
А хищный глазомер простого столяра…
А наш поэт продолжает за предшественником:
Ничего не изменилось.
Только время растворилось
И теперь течет во мне.
Только кровь моя сгустилась,
Только крылья заострились
Меж лопаток на спине.
Наш поэт с острым глазомером столяра, теперь, с годами, еще более заострившимися крыльями меж лопаток, достиг такого возраста, когда по его же словам, он не просто открыватель, как это было раньше, он теперь уже в такой поре, и жизненной и творческой, что способен растворить время в своей крови и нести его в себе, дабы работа по его освоению (а время тождественно жизни) была постоянной, беспрерывной и продуктивной. Потому что сказал как-то поэтический аксакал Кайсын Кулиев: “Дарование учит чести и бесстрашию, потому что оно открывает, как сказочно много вносит честь в общедраматический замысел существования…”
Владимир Спектор честно и талантливо участвует в реализации общедраматического замысла существования, как черт ладана избегая в творчестве даже намека на поиски каких-то новых моральных ценностей, что, к сожалению, делают в связи с изменившейся геополитической и эстетической коньюктурой многие литераторы, иные и даровитые. Он делает то, без чего ему трудно обходиться, то, что начали задолго, за тысячелетие до него, именитые и не очень, предшественники – он делает, в смысле – запечатлевает, поэзию, поэзию трудности, яростности, безжалостности, но и бесценности жизни. При этом чтя усилия предшественников, отдавая им благоговейную дань за поднятую ими после Потопа целину и неустанное возделывание, век за веком, Пегасовой нивы. Их пример он воспринимает как укор, если вдруг позволит суете, какой-нибудь тщете отвлечь себя от поиска средств выражения для обрисования того, что и обдумано и учуяно чувством.
Так и живет поэт Владимир Спектор. Живет, собственно, как поэт: главному делу жизни вынужденно уделяя утренние и вечерние недлинные часы, львиную же долю дня употребляя на добывание средств для мало-мальски сносного пробавления семьи.
Впрочем, он не один такой в своем отечестве. Главное то, что он не теряет присутствия духа и считает:
Головокружение – не от успехов –
от весны, от лета, от тепла.
Кто-то улыбается мне сверху.
Жизнь проходит. Но ведь не прошла.
А сверху кто может улыбаться – конечно, только он один, Бог…
Василий Дунин, писатель, член МСПУ
Лирическое, философское осмысление жизни – характерная черта творчества Владимира Спектора, известного поэта из Луганска, заслуженного работника культуры Украины, лауреата международных литературных премий имени Юрия Долгорукого, «Облака» имени Сергея Михалкова, имени Николая Тихонова.
В стихах автора прослеживается судьба поколения, родившегося в 50-х годах минувшего века. Здесь и раздумья о своем месте в жизни, об истории страны, о преемственности поколений, о любви и о вечных нравственных ценностях.
Владимир Спектор председатель правления Межрегионального Союза писателей, сопредседатель правления Конгресса литераторов Украины, член Национального Союза журналистов Украины, член-корреспондент Транспортной академии Украины.
* * *
Стараюсь не делать зла.
И не обижаться на зло.
А спросят: «Ну, как дела?»
Жизнь моё ремесло –
Отвечу, и буду впредь
Жить, избегая обид.
Хотя и непросто терпеть.
Хотя и сердце болит.
* * *
Остался за границею веков.
Остались там же – очередь за сыром
И пионерский лозунг «Будь готов!»
Другая жизнь, хорошая, плохая,
В которой по соседству – зло с добром.
А для кого-то отраженье рая
В той крышке с её мнимым серебром.
* * *
Самолёты летают реже.
Только небо не стало чище.
И по-прежнему взгляды ищут
Свет любви или свет надежды.
Самолёты летят по кругу.
Возвращаются новые лица.
Но пока ещё сердце стучится,
Мы с тобою нужны друг другу.
* * *
Откуда рождается злость?
Из зависти или вражды,
Как лёд – из прозрачной воды,
Как из ботинка – гвоздь.
Цепляется грех за грех,
И холодно даже двоим…
От злости лекарство – успех.
Зачем он приходит к злым?
* * *
Добро и зло, любовь и зависть
В наследство каждому достались.
И каждый, начиная с детства,
Пытается войти в наследство.
Успех, богатство, барыши –
Всё отнимает часть души,
Рождая странный иногда итог:
Добро без доброты –
Как без молитвы Бог.
* * *
И листья, как люди,
Друг с другом так схожи,
Но, всё же, неповторимы.
А ветер, что листья доводит до дрожи,
И судьбы листает незримо.
В глазах отражается,
Падая, небо,
А в судьбах – летящее время…
И, даже кривляясь толпе
На потребу,
Шут пляшет,
Сгорая со всеми.
* * *
Пейзаж на окраине лета.
Сквозь жаркий его колорит,
Сквозь убыль вечернего света
Лик осени грузно парит.
Дух сытости рядом витает.
И, всё-таки, что-то не так.
Старуха, как осень седая,
Исследует мусорный бак.
* * *
Письма из ниоткуда,
И письма в никуда.
Жизнь похожа на чудо,
Как на железо руда.
Жизнь похожа на птицу,
Летящую наугад.
Ничто не повторится.
Никто не виноват.
* * *
Предисловие, вроде, написано,
Но конца сочинению нет.
Сквозь ошибок досадные рытвины
Пробивается новый сюжет.
На страницах – знакомые улицы,
Лица разные, правда, враньё…
«Всё случится, и всё ещё сбудется…»
Предисловие длится моё.
* * *
Вроде, иду, как все.
Ношу свою несу.
Думал, что жизнь – шоссе,
А вышло – тропа в лесу.
Где-то – обиды куст,
Где-то – удачи блеск.
Зависти тяжкий груз,
Счастья нелёгкого крест.
Я постигаю суть
Непостижимого дня.
Кто-то продолжит путь.
Тот, кто похож на меня.
* * *
Толпа идёт не на убой,
А просто по делам.
Вдруг, показалось, за спиной –
Предсмертный вздох, и, Боже мой,
Тень страха по углам.
Судьба ударом на удар
Ответить норовит.
Он где-то рядом, Бабий Яр,
Где тлеет, как беда, пожар,
Где боль, как злой магнит.
В толпе моих знакомых нет.
Там все – моя родня.
И я иду за нею вслед,
И груз несбывшихся побед
Ложится на меня.
Толпа спускается в метро.
Растаял чей-то вздох…
Как мир, всё сущее старо.
Но вновь и вновь скрипит перо.
И видит правду Бог.
* * *
Распалась связь. Герои сникли.
И где-то в таинстве степей
Слышны не байки – мотоциклы.
И память, как степной репей,
Цепляющийся за штанину.
А раньше думали – судья…
И с укоризной смотрят в спину
Века и Родина моя.
* * *
Стоят два тополя, как гренадёры,
И рядом – легколистная акация.
До них не долетают разговоры:
«Кто ты такой? Какой ты нации?»
Язык дерев по-человечьи нежен.
А мир оглох, как от контузии.
О дружбе вспоминаем мы всё реже.
Всё чаще – об утраченных иллюзиях.
* * *
О, эта музыка семидесятых.
Пластинки, радио «Маяк».
Всё то, что модно – лишь по блату.
Всё остальное – просто так.
«Весёлые ребята», Лещенко,
«Скальдовы», «Битлс», Джо Дассен…
За ритмом популярной песенки
Почти не слышен гул проблем.
Тухманов, «Пламя» с «Самоцветами»,
«Чикаго», «АББА», «Верасы».
С их музыкальными приветами
Ещё идут мои часы.
И за «Поющими гитарами»
Летит куда-то память вслед,
Туда, где музыка – не старая.
Туда, куда полётов нет.
* * *
Пока душа не отлетела
И рвётся к приключеньям тело,
А мысль меж ними – как связной,
Стучится сердце днём и ночью,
Воспоминаний тень короче,
Как ночи позднею зимой.
И, Боже мой, какое дело,
Куда крылатая взлетела,
Не примеряя путь назад,
Когда сквозь таинство пространства
И сквозь его непостоянство
Судьба пронзительна, как взгляд.
* * *
Вчерашних неприятностей туман
Похож на дым от сигарет.
Идёт пустыней караван,
И заметает ветер след.
Вчерашних неприятностей печать,
Как след на пенном берегу.
Я не могу её сломать.
Но и забыть бесследно не могу.
* * *
Успех похож на ангела в тельняшке.
Ему проблемы все, как море, по колено.
Но, обжигая триумфальным жаром вены,
Успех проходит, словно день вчерашний.
И вновь средь лиц случайных и знакомых
Витают ангелы грядущего успеха.
И где-то слышатся побед раскаты грома,
Рождающие лишь глухое эхо.
* * *
Отсутствие ветра и плохих новостей –
Такое бывает нечасто.
Хороших и разных – нас много детей.
Бог ведает всю свою паству.
Незримое эхо грядущих тревог
Как пыль вдоль дороги клубится.
Спокоен лишь всё понимающий Бог.
А сердце-бедняжка, стучится.
* * *
Красавицы, как бабочки,
Взлетают в небеса,
Как бабушки,
Заходят на посадку,
Взяв у судьбы на память
Голоса
И юности растаявшей повадки.
Красавицы воздушны и легки.
Они парят,
Волнуя и тревожа.
А по земле шагают старики,
Которые в душе
Летают тоже.
* * *
Счастье работает без выходных.
Горе тоже не знает покоя.
Тает время моё золотое.
Время добрых, и время злых.
Счастье работает, но его нет –
Может, – на экспорт, а, может, по блату.
Время, которое не виновато,
Дарит счастливый трамвайный билет.
* * *
Вдоль железной дороги сирень
Расцвела, не мечтая о чуде.
Только мимо – проносятся люди,
Провожая лишь взглядами тень
Ароматно – кипуче-пахучую,
И невинный по девичьи цвет,
Что отдаться готов даже случаю,
Куст постылый сменив на букет.
* * *
Жара, как жареный петух,
Внезапных перемен примета.
Ещё не тополиный пух,
Но и не снег. А листья – вдруг,
И это вдруг – начало лета.
Хоть южный воздух – не озон,
Но, тёплым ветерком согреты,
