Читаем Призрак прошлого. Мой грех онлайн бесплатно

Призрак прошлого. Мой грех.

Что такое призрак? Трагедия, обреченная вновь и вновь повторяться? Возможно, это мгновение боли. Что-то мертвое, что кажется живым. Чувство, застывшее во времени. Как нечеткая фотография. Как насекомое, застывшее в янтаре.

«Хребет дьявола».

От автора.

Наша душа подобна бедному и искалеченному человеку, который просит милостыню, но ни один человек не сможет помочь этой душе, и вовсе не из-за своей жадности или чёрствости, а потому, что никто и никогда не поймёт страданий другого.

Мы сами себе палачи и лекари, мы сами добиваем себя, когда нам плохо, а потом залечиваем нанесённые себе же самими раны.

Мы странные существа, мы странные души… И нас никому не понять, кроме нас самих…

Глава 1.

– Мне кажется, что я никогда не смогу рассказать вам этого… – Тяжело вздохнув, я закрываю глаза, но темнота меня пугает, и я вновь открываю их. За окном идёт крупный снег, который меня больше не радует, хотя я всегда так любил на него смотреть. Меня больше ничего не радует в этой жизни. – Простите, я не могу…

– Я понимаю вас, Тейлор, это трудно, но вам необходимо выговориться, чтобы стало легче. Поверьте, я хочу вам добра. – Сказала женщина, сидящая напротив меня, на которую я даже не смотрел. – Я советую начать вам с самого начала, так будет проще. Вы отвлечётесь от болезненной темы…

Я посмотрел на неё и усмехнулся. Неужели она думает, что мне когда-то станет легче от её сеансов психотерапии?

– Вы правда считаете, что если я всё это повторю вслух, я стану другим? Рана на душе исчезнет? – С иронией в голосе спросил я.

– Я приложу все усилия для этого, Тейлор. – Мисс Ансетт робко улыбнулась мне и открыла блокнот.

Я перевёл взгляд обратно на окно, пытаясь вспомнить те ощущения, когда я смотрел на снег и жил нормальной жизнью, когда моя судьба не была искалечена, когда я мог нормально спать и просыпаться по утрам, улыбался людям и друзьям, и меня не мучили ночные кошмары…

Кажется, это было так давно…

Ещё год назад я жил самой обычной жизнью восемнадцатилетнего парня, который заканчивал выпускной класс и не особо задумывался о своём будущем.

Меня зовут Тейлор. Тейлор Вуд. Я вырос в пригороде Чикаго – тихом уютном месте, далёком от большого города, где царила суета. Я любил и ценил ту тишину, которая окружала меня, пусть там и не было больших магазинов, кафе или «Макдоналдса», пусть по вечерам я не имел возможности пойти с друзьями в кино, а потом отправиться в клуб, как делали все парни больших городов.

Мне нравилась тишина. Она успокаивала и вдохновляла меня. Благодаря ей я стал фотографировать, и на шестнадцатилетие получил от родителей в подарок профессиональный фотоаппарат, с которым практически не расставался.

Там, где я жил, всегда получались самые красивые кадры, ведь разве мог быть некрасивым багряный лес, который осень щедро одарила золотыми нарядами? Разве не могло быть прекрасным озеро, в котором плавали алые и жёлтые кленовые листья? Вдохновлённый этой красотой, я задумывался о том, чтобы после окончания школы серьёзно заняться фотографией, твёрдо уверенный в том, что это будет любимым делом моей дальнейшей жизни.

Моя мачеха, которую зовут Ребекка, не разделяла моих взглядов на жизнь. Если быть более точным, то она вообще всегда всё говорила в противовес мне, потому что я так и не смог стать для неё родным, хотя она и воспитывала меня с рождения.

Моя мать отказалась от меня, как только я появился на свет, и сбежала из родильного дома через день, не оставив отцу даже записки.

Отец не бросил меня, не побоялся трудностей, хотя ему было всего восемнадцать лет. Ребекку он знал со школы, и, судя по всему, она любила его всё то время, что они были знакомы. Она помогала ему, когда отец остался со мной на руках, всегда была рядом и поддерживала, а потом он сделал ей предложение. В тот же год Грэгу – так зовут моего отца, мачеха родила сына, которого они назвали Хайден.

Ребекка никогда не скрывала своей неприязни и всегда холодно относилась ко мне, из-за чего они с папой часто ругались, потому что он был на моей стороне и никогда не давал меня в обиду, и тогда она стала вымещать свою злость на мне в его отсутствие. Когда мне исполнилось семь, Ребекка сказала мне, что она мне не родная мать, и я до сих пор не могу понять этого её поступка.

Я не верил ей, плакал, и она даже не пыталась меня успокоить, вместо этого она оставляла меня одного и уходила по своим делам.

Потом она стала мягче ко мне, и наших ссор стало заметно меньше, но я не мог называть её матерью, не мог сказать это слово чужой для меня женщине, которая меня даже не любила. Отцу, конечно, это не нравилось, и он ругал меня за то, что я зову Ребекку по имени. С тех пор я вообще перестал к ней как-либо обращаться.

Ребекка говорила, что видит меня врачом и настаивала на поступление в медицинский университет и не желала даже слушать о том, чтобы я стал профессиональным фотографом. Что касается отца, то он предоставлял мне всегда право выбора, за что я был ему безмерно благодарен.

Хайден, мой непутёвый, но всё же любимый брат, вообще в этой жизни ни о чём не думал. По паспорту он считался шестнадцатилетним подростком, выглядел на все восемнадцать, а по уму ему можно было бы и вовсе дать не больше четырнадцати.

Этим летом Хайден настолько вывел из себя нашего терпеливого отца, что тот запер его на две недели под домашний арест после того, как брат пришёл под утро с изрезанными руками, называя это простым баловством, на которое не стоит обращать внимание. Он уверял родителей, что не думает о смерти и встреча с психологом ему не нужна, но я был солидарен с их мнением, потому что боялся за него, тревожась за то, что такое «баловство» однажды до добра его не доведёт.

В апреле Хайден перекрасил свои густые светлые волосы в иссиня-чёрный цвет, отрастил чёлку, а потом проколол язык и бровь. Я свято верил в то, что это скоро пройдёт, но чем больше проходило времени, тем больше мой брат затягивался в этой мрачный мир, в котором ему было, как он сам говорил, комфортно. При всём этом, Хайден очень весёлый и дружелюбный парень, у него много друзей, и он практически никогда не бывает одинок, и я никак не мог понять, что могло вызвать в нём такую тягу к этой субкультуре.

Мы никогда не были с ним по-братски близки, нас всегда отгораживала стена, которую мы никак не могли преодолеть. Я не мог поговорить с ним о чём-то сокровенном, чего не мог сделать и он тоже, пусть мы и делили с ним одну комнату в нашем доме.

Порой, я и вовсе чувствовал себя чужим в этой семье, и только любовь и забота отца доказывали мне обратное, ведь иначе бы он отказался от меня ещё тогда, когда я только появился на свет.

Я часто думал о своей матери. Представлял себе её лицо, голос, цвет её волос и глаз, но у меня ничего не получалось, кроме размытого пятна, и я задавался множеством вопросов, на которые не находил ответы. Похож ли я на неё? Есть ли у нас с ней что-то общее? И, главное, почему она оставила меня и исчезла, даже не поговорив с отцом? Возможно, я бы даже простил её, если бы только знал причину…

У меня были густые русые волосы, синие глаза, и ростом я почти догонял отца, на которого в чём-то был похож, и мне оставалось лишь представлять ту женщину, которая родила меня…

Что касается друзей в моей жизни, то их было всего двое до определённого момента. Первого звали Невил, и мы дружили с ним с первого класса. Он был тем, к кому я всегда убегал после ссор с Ребеккой, тем, с кем мы болтали часами, а на школьных дискотеках клеились к самым красивым девчонкам. Потом появилась Лиди – гламурная девочка из Чикаго, переехавшая в наш тихий городок после того, как её отец обанкротился. Невил был влюблён в неё с седьмого класса – с тех пор, как она пришла в нашу школу, но более, чем друга, Лиди никогда его не воспринимала. Мы оба с ним были теми, кто развлекал её, привыкшую к городской жизни, по которой она скучала, мы водили её в местное кафе, каких в городе было всего два, гуляли с ней по лесу, а вечерами собирались у Невила дома и пили чай. Нашей дружбы из взрослых никто не понимал, нам всегда говорили, что скоро здесь будет кто-то третий лишний, но прошло около пяти лет, и ничего не поменялось. Любовь Невила заменилась дружбой, а моё отношение к Лиди было по-прежнему братским, и я знал, что это было взаимно.

После того, как отец Невила умер, его мать долгое время не выходила замуж, оплакивая любимого мужа и считая, что её сыну никто и никогда не заменит родного отца. Но, когда моему другу исполнилось двенадцать, женщина вновь решилась на замужество, и её избранником стал высокий статный мужчина мистер Лорманд, у которого была единственная и безмерно любимая дочь по имени Авелина – ровесница Невила.

Она была странной. До того странной, что все в классе, как только она переступила порог, стали говорить о том, что она сумасшедшая. И первым, кто начал эти разговоры, стал её новоиспечённый сводный брат Невил. Он убеждал меня в том, что эта девочка чокнутая и постоянно витает в своём мире. Он никогда не звал её в нашу компанию и всегда осмеивал её за нелепые наряды, не обращая внимания на то, что я и Лиди за Авелину всегда заступались, не видя в ней той, какой он её описывал.

Не буду скрывать, что Лина всегда казалось мне немного с приветом. Она целыми днями сидела взаперти с горой книг, игнорировала вечеринки, не участвовала в школьных концертах и всё время держалась в стороне. Она подолгу могла смотреть в одну точку и улыбаться, а её голос можно было услышать лишь у доски, когда её вызывал учитель, так как одноклассников она игнорировала. Лина странно одевалась, надевая на себя, казалось бы всё, что у неё есть в гардеробе и сочетала не сочетаемые вещи. Она носила на голове венки из живых цветов, а дома, по словам Невила, распевала песни, что его дико выводило из себя.

Скрыть одного факта я не мог – Авелина Лорманд была красива: миниатюрная девушка с длинными светлыми волосами до пояса и большими голубыми глазами, обрамлёнными густыми чёрными ресницами.

Я никогда не видел её плачущей или жалующейся на одноклассников за все те слова, что она выслушивала в свой адрес, но зато видел очевидное – её грусть в глазах, которую нельзя было скрыть. Мне хотелось заговорить с ней, но за всё время, что я её знал, я не предпринял ни одной попытки этого сделать.

Глава 2.

Осенью одна тысяча двенадцатого года я твёрдо был намерен записываться в школу фотографии, невзирая на то, что Ребекка была категорически против этого.

– А как же основная школа? У тебя выпускной класс, Тейлор! – Кричала она, когда я сказал ей о своём решении третьего сентября ехать в Чикаго, в котором я нашёл из десятков просмотренных вариантов тот, что мне больше всего понравился.

Ребекка, чьи слова на меня уже давно не действовали, сдалась быстро, признавая тот факт, что я чертовски упрям и если что-то решил, то буду действовать до конца.

Взяв фотоаппарат и позвав с собой Вольтера – своего любимого пса породы золотистый ретривер, я отправился на прогулку к озеру, решив сделать несколько живописных кадров, которые мог бы завтра показать в школе.

Сентябрьский вечер радовал своей тёплой погодой. Солнце склонялось к горизонту и бросало алые лучи на пёстро-одетый лес, придавая ему ещё более торжественный вид, и у меня всегда сжималось что-то в груди, когда я любовался на подобную красоту. В такие минуты я ловил себя на мысли, что мог бы простоять так бессчётное количество времени, если бы такое было возможно, любуясь тем, как солнце уплывает за горизонт, уступая место для царствования ночи.

Громкий лай Вольтера заставил меня забыть о той красоте, что мне довелось увидеть, и я побежал следом за ним, подумав о том, что он, должно быть, облаял какого-нибудь мелкого зверя, вроде белки, которых терпеть не мог.

Я ошибся, когда прибежал на его лай, увидев возле дерева испуганную до смерти Авелину с бледным лицом. Прижавшись к стволу ели, девушка сложила руки на груди, на которой я увидел висящий фотоаппарат.

– Прости, если он тебя напугал. – Я попытался улыбнуться. – Вольтер добрый на самом деле, просто увидел, что ты боишься…

Мне было неловко перед ней, но потом я увидел, что Лина улыбается, и моя совесть немного утихла.

– Ничего страшного, я просто не ожидала здесь тебя сейчас увидеть с ним, хотя и знаю, что это твои любимые места для прогулки. – Смутившись, девушка указала мне на свой фотоаппарат. – Я тоже люблю фотографировать. Наверное, заразилась этим от тебя… Да и как такую природу можно не запечатлеть, правда?

– Это точно. – Позвав Вольтера к себе, я присел на корточки и погладил его по голове, продолжая смотреть на Авелину, с которой впервые за всё время, что знал её, говорил. – Правда, я тебя здесь впервые вижу. Ты давно увлеклась фотографией?

– С июня. – Ответила она. – А хожу я обычно в противоположную сторону, чтобы не мешать тебе. Там возле церкви красиво, согласен? Мне нравится смотреть на то, как солнце играет на витражном окне в предзакатном часе…

Нет, сейчас она не была ненормальной. Авелина виделась мне самой, что ни на есть, адекватной девушкой, у которой был тихий приятный голос, и я никак не мог понять, почему она кажется всем чудачкой, словно сама надевает на себя такой образ.

– Знаешь, мне тоже. – Я улыбнулся. – Я тоже люблю там гулять, но озеро, что расположено неподалёку от этого леса, мне нравится чуть больше.