Читаем Приземления онлайн бесплатно

«Жизнь – вещь горькая, хоть вполне съедобная.»

(Автор)

*ВСТУПЛЕНИЕ

(«Умный пёсик»)

– …Всю ночь шёл дождь… О, о, о, о…

Бабушка отошла от окна.

– Но…* (*да- челд.) – подтвердила её кума-соседка, сидящая на лавке и как раз у окна. – Такой был дождишша – ево бы весной…

– …Вот маленько подсохнет, тогда и пойдёшь.

Это бабушка – ко мне, на мою просьбу отпустить погулять.

– Но… – Подтведила кума-соседка. – А тебе сколько лет? Три? Дык, а ты знаешь како стихотворенье?

Я взбираюсь на табуретку. На макушке у меня бантик, обхвативший пучок коротеньких волос, – похожe на перья лука, растущие из луковицы-головы. (Это я знаю по фотографиям тех лет.) Начинаю декламировать, громко, с выражением:

– Ну- ка, песик, черный носик, станем, брат, учиться!

Сядь прямее, будь умнее! На бок не валиться!

– Что ты, Петя? Hет охоты: я еще щеночек.

Нагуляться, наваляться мне позволь, дружочек!

(На этом мои познания в поэзии кончаются. Что извинительно для возраста «три».)

– Ишь чо… «дружочек», – передразнивает появившаяся на пороге из горницы бабушкина младшая дочка, румяная девчонка-подросток, мне тетя. Она меня ревнует к бабушке и не любит. Ее нелюбовь меня мало заботит, мне просто нравятся эти строки; нравится представлять себя песиком – таким толстеньким, черноносеньким, лопоухим… Я еще не знаю, что у этих строк есть продолжение -предостережение мудрого Пети:

– Ай, мордашка, ты дурашка, много понимаешь:

Чем позднее, тем дурнее, после сам узнаешь.

Желанная пора счастливого неведения!…

I

НЕОПОЗНАННЫЕ ЛЕТАЮЩИЕ ОБЪЕКТЫ

Тьма, притомившись, прилегла.

Я захлебнулась, я устала.

В подземном царстве тихо стало.

Явилась, сбросив покрывало,

Заря – свободна и светла.

(И. Баданова)

Нью-Йорк, 15 июля 1989 г.

Самолет на Рим улетал по расписанию в 8:10 вечера. Я приехала на аэровокзал в начале девятого. Франческо нигде не было. Черная-пречерная работница ворот номер двадцать девять тупо твердила:

«Туда (то-есть дальше) нельзя не-пассажирам…»

Помаячив в прихожей кампании TWA, я собралась уходить, как вдруг увидала его входящим. Оказывается, время отлета поменяли на 10:00, он это узнал, позвонил мне предупредить, но я уже вышла из дома…

На прощанье в буфете пили горькое пиво. Вокруг звучала итальянскаяречь – будто все здание TWA тронулось в сторону Рима.

… Неумело закурив, а потом так и забыв сигарету в пепельнице, он говорит мне:

– Скажи только – и я останусь.

В ответ, представив, как трудно, как хлопотно было бы ему вернуть уже сданный багаж; какие эпитеты могут прислать мне из Италии его родители; а также не смея признаться в своем крайне бедственном материальном положении; подумав, рисую карточную реку, две тощие фигурки на берегу: он и я. Обозначив течение стрелкой, приказываю одной из фигурок:

– Франческо, плыви по течению…

В руках у меня подаренная им на память дорогая авторучка «Феррари». Когда он идет к трапу своего самолета, я прижимаю к груди авторучку и говорю вслед срывающимся голосом одно слово:

– Франческо…

* * *

Нью-Йорк, 21 июля 1989 г. Франческо улетел пятнадцатого. Ждала его телефонного звонка целых пять дней.

Двадцатого, то есть вчера, написала письмо на адрес Туринской галереи его матери. Пока шла с письмом к почтовому ящику, опускать передумала. Вернулась домой, в подробностях вспомнила написанное – ничего страшного. Вышла снова из дома; опустила. Что сделано, то сделано. Заснула спокойно, – зная, что он где-то есть и все понимает. И он не скажет ничего вроде: «Ты что, видно, пьяная писала?», – как отреагировал однажды на шутливое новогоднее поздравление один неумывающийся американец Пол. Франческо никогда не позволит такого – вот что важно в нем.

… Разбудил звонок телефона: Италия вызывала «коллект». Хрипловатый далекой голос говорил простые и редкие слова:

«Скучаю по тебе».

«Хочу тебя видеть рядом всю мою жизнь».

***

Нью-Йорк, 11 августа 1989 г. В день своего рождения пришла в парк- принесла себя в подарок цветам… Бело-сиреневой шеренгой цветут вдоль забора лилии.

Сбегала за камерой, сфотографировала. Снимок отошлю ему; на обратной стороне напишу:

«Здесь проходил Франческо».

***

Нью-Йорк, август 1989. Далекий звук пролетающего где-то самолета отдается в душе болью расставания… На нем была тёмнокрасная рубашка с короткими рукавами; и я могла быть счастливой – сказать бы тогда: «Останься»… Ведь кто-то, когда-то, должен же быть счастливым!…

* * *

(Когда-то, давно… С.... Но о том лучше не вспоминать. Забыть. Забыла. Почти забыла.)

***

Нью-Йорк, 2 сентября 1989 г. Сегодня Большой Праздник – утром, в 10:30, позвонил Франческо.

По Гамлету.

… В детстве, заслышав отдаленный гул в небе самолета, я вместе с другими ребятишками задирала вверх – иногда сопливый – нос и в хоре кричала вслед пролетающему черному силуэтику:

– Эроплан, эроплан,

Посади меня в карман,

А в кармане пусто,

Вырастет капуста,

А в капусте червячок,

Вот с такой вот кулачок!

При последних словах выкидывался вверх кулачок – иногда усеянный цыпками. «Эроплан» же, терпеливо снося словесные нападки, следовал мимо…

Прошло много лет; редко вспоминаю я эту дразнилку. Когда же, повинуясь рефлексу слабослышащих, поднимаю глаза (и даже не поднимая глаз) на отдаленное ворчание самолета в небе, то узнаю высоко в зените угрюмые темные очи, обращенные к роковой Планете.

Я вижу все… В весеннем лесу, по хоженой тропинке гуляет пахнущая одеколоном человеческая особь – скальп убитого животного висит на шее украшением. Тонкая рука бездумно тянется к ветке, растущей неосмотрительно низко, и – срывает ее.

– Мама! – вскрикивает та, надломленная, и роняет на землю потемневшие листья.

… И даже ваши святые традиции – не более чем живописные краски на кусках расчлененного дерева.

«Я вижу все.

Безумные, бедные люди.»

ПЕРВОЕ ПИСЬМО ОТ ФРАНЧЕСКО

Я помню тот вечер, когда даже звезды

постылыми были.

Взгляд был вверх, дрожа, кровоточа

холодом цвета,

Полушарий, Галактик увидел я много

разинувших пасти смеха

Над про-пастью людей.

Полярной Звезды трепетание было

пронзительно-бело.

Малые звезды Большой Белизны подражали примеру.

Предвещала недоброе утро

Лихорадка падений подобий

Белой Полярной Звезды…

Как вдруг я видел ее

одинокой звездой между прочих,

Облаченною в голубоватый,

нежнобарвинковый светоцвет.

В молчанье ее, в немом выраженье

отчаянья

Я угадывал то, что мне было дороже всего.

Да! Любил. Я любил этой женщины-звездочки облик.

Как скупы ее жесты и телодвиженья;

В них есть скрытая сила крестных знамений,

Что хранят и спасают –

на случай паденья – людей.

(12 августа 1989, Италия, Рим, вечер)

***

5 января 1990 г. Милан, отель «Сантомасо».

… Утро вечера нисколько не мудренее. Это нужно, чтобы человек был мудрым. Тогда он утром, отдохнувши, становится еще мудрей и принимает самые правильные решения. А немудрые – и к их числу отношусь я – все надежды возлагают на утро как на лучшего суфлера.

В то время как утро – это всего лишь часть суток, приходящая откуда-то с Востока и уходящая куда-то на Запад.

6 января 1990 г. Милан, отель «Сантомасо».

… Делать из страниц дневника стельки, чтобы спастись от холода;

Кашлять басом;

Пересчитывать монетки, боясь истратиться на чашечку кофе;

Потихоньку сморкаться в варежку (на улице) и быть в предчувствии великого счастья

– суть вещи совместные.

***

7 января 1990 г. Милан, отель «Сантомасо».

Была в Соборе – черный парень из Сенегала показал дорогу за тысячу лир. Этот торговец блестящими безделушками оказался единственным на Piazza Della Republika, говорящим по-английски.

… На нотах, приготовленных для оркестра, написала:

«Святая Мария, сохрани жизнь и свободу Ивану Демьянюку и всем невинно осужденным на смерть».

Это мое партизанское, заветное пожелание. Nunc et in hora mortis nostrae* (*Ныне и в час смерти нашей – лат.)

Amen.

Аминь.

Но, кажется, освободился коммунальный телефон.

Утро 8 января 1990 г.

Улицы Милана, – особенно те, что близко от железнодорожного вокзала – кишат сексуальными маньяками.

Чтобы жизнь ваша была в опасности – не нужно ни декольте, ни белокурости, достаточно просто быть женщиной и идти по улице.

***

ПОДРУГЕ, УМЕРШЕЙ В ИЗГНАНИИ

Дорогая моя Инна Моисеевна,

Инна.

Я пишу письмо в Милане, но отправить его (тебе) в Лондон смогу лишь из Нью-Йорка.

Да так будет и короче к получателю, учитывая трудовой энтузиазм итальянской почтовой службы.

Через полтора часа подойдет автобус, который заберет меня, в числе других пассажиров, в аэропорт. Там буду сидеть всю ночь и продолжать писать т-тебе.

Все дело в том, что я ужасно, бесконечно и безнадежно провинциальная женщина, поэтому благоговею перед интеллигентными людьми, перед образованностью, перед эрудицией.

И поэтому же мне так трудно было до сих пор перейти с тобою на «ты».

Вот, решилась. Но ты меня прости. В наших русских деревнях иногда даже мам зовут на «вы». А я тебя чувствую очень родной, но только городской.

Давно о тебе ничего не слышно. А без контакта с тобой сейчас не выжить.

Ужасно холодит зад. Сижу на цементной (о, пардон! – На мраморной!) ступеньке, и толстый слой глупой итальянской прессы за тысячу лир не спасает от простуды… Могла бы истратить оставшиеся деньги на отель – не хочу, там противно.

Буду лучше писать тебе, и таким образом согреваться.

Итак, в Милан меня пригласил один молодой человек, с которым до этого мы виделись пять раз в Нью-Йорке. Его мать (если она действительно ему мать) – владелица галереи в Турине, ее зовут Isabelle Le Compt. Она привозила в Нью-Йорк, а именно в помещение Art-57, выставку, на которой дежурил Франческо, которого я встретила, когда пришла (вошла) в галерею со своими слайдами, и который меня потом пригласил в Милан.

Наши короткие встречи и беседы – а их было пять – значили для меня так много в бессловесной нью-йоркской жизни…

Встреча первая.

… Я показала ему слайды.

Он предложил мне их оставить, чтобы на них взглянула его мать, она же владелица галереи; назначил день следующего визита.

Встреча вторая.

… Я пришла за своими слайдами, и чтобы услышать мнение матери.

Франческо сидел, в одиночестве, писал, – как я угадала, стихи…

Заговорили о Цветаевой; потом – о Гамлете… На его предложение выпить водки (бутылка в сейфе) я отказалась – стояла жара.

Пригласила их с матерью к себе на окрошку. Слайды оставила.

Третья встреча.

… Он пришел, один – я не сочла удобным спросить, почему один… Гуляли по парку. Сидели на зеленой скамейке. Говорили о Гамлете. Где-то выпили кофе.

Встреча четвертая.

… Он позвонил и пригласил нас с моей дочкой к себе в Лонг-Айленд* (*нью- йоркский пригород особняков). Не преодолев тупого упрямства ее (дочки) переходного возраста, я отправилась в путь одна…

Он ждал в конце платформы. Целуясь при встрече, крепко стукнулись светозащитными очками…

Во дворе большого дома то ли трудились, то ли хозяйничали какие-то люди, представленные мне как рабочие. Впрочем, они скоро исчезли, бесшумно уехали на своем грузовичке…

В доме не было ни одной картины, и вообще – все в нем, кроме холодильника, было пустым…

… Я плавала в бассейне – вода оказалась холодной и чистой.

Спустившись к берегу океана, собирала белые камушки.

Франческо все это время лежал на траве, лицом к небу.

(Пробегая мимо него со своими камушками, невольно отметила чуть странное выражение его лица: он будто боролся с неведомым мне искушением… Впрочем, богатство всегда придает людям – хотя бы чуть, немного – странности…)

Потом мы, вместе усевшись на траве, читали его – несколько сумбурные – стихи, пили плохой кофе… Говорили о Гамлете.

Пятая встреча – прощание.

… Он позвонил и спросил, и вопрос прозвучал некстати: не мог ли бы он поселиться у нас, со мной, с нами.

Удивившись, смутившись, испугавшись разоблачения истинной своей бедности и устыдившись оной, ответила: это неудобно.

Почувствовала себя в чем-то виноватой: обещала немного подумать…

Под вечер он позвонил снова, сказал: улетает. Времени на путь к JFK* (*аэропорт в Нью-Йорке) – увидеть, проводить (оставить?) – было в обрез; денег – тоже.

* **

Между встречами. Матрешки.

Однажды Франческо рассказал мне по телефону, как он побывал в Москве.

Ему было пять лет. Он тогда все время проживал в лонг-айлендском доме, принадлежавшем ему с самого рождения, – в том, что на B.View. При нем постоянно был его гувернер, аккуратный англичанин Брюс. Изредка на глаза попадалась коренастая испанка со шваброй: проходила мимо в дом; исчезала, закончив уборку. Кто-то (как он думал) незримо и неслышно наводил чистоту и порядок, наполнял холодильник продуктами, бассейн – водой…Так было все детство. Из прогулочного двора можно было спуститься к океану – берег тоже безусловно принадлежал нашему герою. Соседний, вечно пустой, дом молча взирал на мальчика безлюдными окнами. Лишь однажды в окне упомянутого дома показалось лицо девушки. Лицо рассеянно обозревало зеленое пространство с заключенным в нем мальчиком Франческо, время от времени отхлебывая из подносимой ко рту чашки какой-то напиток, – чай или, скорей всего, кофе… Кофе кончился, девушка повернулась и ушла навсегда то ли вглубь дома, то ли вообще из живой природы особняков. Долгие годы вслед за этим событием воображение рисовало привидений, духов, инопланетян, слетавших спецрейсом в Лонг-Айленд.

Его старший брат проживал в таком же, но только другом особняке,

на С.Road, со своим гувернером. Братья не любили друг друга.

Мать с мужем жили в Париже, отец с подругой – в Риме.

… Когда Франческо исполнилось пять лет, к нему приехал отец и забрал его на время к себе в Рим, а затем в Москву, где у него, скромного итальянского миллионера, намечался выгодный контракт, а хорошеньий маленький мальчик Франческо своим присутствием мог помочь, – вернее, поспособствовать успеху мероприятия.

Улицы Москвы шестидесятых запомнились чистыми, светлыми, оживленными. На деловых и взрослых встречах Романо-Младшему больше всего хотелось пить, писать, спать, спрашивать, трогать… Однажды, улучив свободную минуту, отец привел его в магазин «Березка», где было много красивых вещей. Но более всего мальчика поразили своей красотой куклы под названием «Матрешки». Отец наотрез отказался купить «эти дорогие и бесполезные безделушки»; он нервничал, боялся куда-то «не успеть». Захваченный созерцанием «Матрешек», малыш сам не заметил, как потерял из виду отца. Вышел на улицу – вероятно, улицу Горького. Пошел вправо… Пошел влево… Заревел. Его тотчас окружили люди, о чем-то спрашивали по-русски, – он не понимал и плакал все громче и громче. Пришел полицейский* (*конечно, милиционер), тоже говорящий на непонятном русском… Вечером в полицейский участок приехал отец, вызванный по телефону из отеля. Франческо в это время уже уплетал мороженое и беседовал по-английски с рыжым парнем, который пришел в полицию специально для контакта с «юным другом» Франческо. Несколько дней спустя оба Романо вернулись из Москвы: старший – в Рим, младший – на много-много лет в Лонг-Айленд, где он закончил университет, а потом путешествовал по Африке и Европе, писал стихи, скучал.

Матрешек никогда больше не видел, лишь вспоминал во сне; и еще – ту девушку, с чашкой в руках, за окном…