Читаем Приказ онлайн бесплатно

2 января 1918 года. Баден под Веной[1]. Ставка верховного командования.

Весьма неприятный сюрприз ожидал в среду капитана генерального штаба Альбина Марошффи. Он проснулся оттого, что колокола за окном громко пробили двенадцать раз. Спал он всего несколько часов прямо на неразобранной постели, не раздеваясь после бурного празднования новогоднего вечера.

Капитан повернулся, и его взгляд невольно упал на фотографию обнаженной Эрики. Карточка в рамке золотистого цвета стояла рядом с его кроватью на этажерке. На вилле фрау Родерих все его вещи находились в полной безопасности. Марошффи здесь ничего и никогда не прятал. А своего денщика Антона капитан отнюдь не считал таким человеком, от которого следует что-либо прятать.

В последние дни Альбин много пил, гораздо больше обычного, и поэтому сейчас испытывал неприятное чувство дурноты. В печи, выложенной изразцами, горели сосновые поленья, распространяя чудесный запах, и бледно-оранжевый отсвет пламени через приоткрытую дверцу озарял комнату. Капитан собрался принять прежнее положение и попытаться вновь уснуть, как вдруг кто-то без стука распахнул дверь его комнаты.

В дверях появился племянник генерала Йожефа Метзгера майор Артур Метзгер, доверенное лицо и любимчик начальника оперативного отдела ставки.

Марошффи почувствовал приступ раздражения к своему денщику, который не предупредил его о приходе нежданного гостя. Он поднялся с кровати. Капитан знал: когда появляется этот элегантный офицер с холодным взглядом, каждый должен внимательно прислушаться к голосу собственной совести. Коллеги-офицеры прозвали майора посланцем смерти, потому что его визиты обычно завершались тем, что он оставлял на столе того, кого навещал, заряженный пистолет. Был ли это намек? Да, безусловно. По приговору военного трибунала? Нет. Подобными вещами в ставке не занимались.

Арц фон Штрауссенбург, новый начальник генерального штаба, терпеть не мог никаких скандалов. Обычай оставлять пистолет был заведен еще при его предшественнике Конраде фон Хетзиндорфе, и это стало традицией в жизни военной элиты. Тот, кто совершил проступок, недостойный офицера, и кого в силу тех или иных обстоятельств не хотели отдавать под трибунал, получал возможность добровольно умереть. Арц сохранил эту традицию. Доверенным лицом, несмотря на крушение карьеры Конрада фон Хетзиндорфа в 1917 году, по-прежнему оставался суровый майор.

По вполне понятной причине Марошффи оцепенел при виде этого незваного гостя, который, несмотря на предложение капитана сесть, продолжал стоять.

Майор окинул взглядом просторную комнату и сразу же заметил фотографию Эрики. Он подошел поближе, внимательно посмотрел на нее и как бы мельком заметил:

— Восхитительное женское тело.

Затем он приблизился к окну, выглянул во двор, вернулся на середину комнаты и наконец сел, но не туда, куда ему предложил хозяин. Своими водянисто-голубыми глазами он как бы ощупал все предметы, находящиеся в комнате, словно прикидывая в уме их стоимость.

Фрау Родерих, вдова крупного венского торговца, с несколько излишней навязчивостью заботилась об удобствах расквартированного у нее офицера генерального штаба. Перед огромным, доходящим до самого пола окном стояли низенький ломберный столик и два кожаных кресла лилового цвета. Вот в одно из них и опустился майор, а Марошффи сел во второе, чтобы быть поближе к гостю.

Баден купался в лучах яркого полуденного солнца, от которых ослепительно искрился недавно выпавший снег. Кружевные занавески фрау Родерих не могли скрыть всей прелести зимнего пейзажа, освещенного солнцем, и оба офицера волей-неволей наслаждались им.

Марошффи после попойки всегда чувствовал себя скверно, а тут еще эти дурные предчувствия. Метзгер же, погрузившись в свои мысли, невольно сравнивал голубой небосвод с халатиком фрейлейн Митзи такого же цвета. В то же время он продолжал говорить, произнося слова с мягким венским акцентом, что совершенно не вязалось с его волевой натурой. Он очень точно формулировал свои мысли, слова произносил размеренно, сдержанно, в манере военных юристов:

— Господин капитан, в последние дни вы очень много времени проводите в обществе журналиста из Берлина, некоего Новака, не так ли?

Марошффи кивнул в подтверждение его слов.

— А знаете ли вы о том, что он принадлежит к числу осведомителей Людендорфа? — продолжал капитан. — Если знаете, то почему в такой недопустимо откровенной форме посвящали его в наши дела? В частности, вы рассказывали и о том времени, когда мы располагались в стенах Техена, поблизости от замка Плесс, где находилась в ту пору резиденция Гинденбурга. «Тогда, — разглагольствовали вы перед господином Новаком, — военные машины двух воюющих держав работали синхронно и слаженно, но с той поры, как мы по желанию короля Карла перебрались в Баден, оказались слишком близко к водовороту событий при дворе кайзера. — Я правильно воспроизвел ваши слова? — К сожалению, германский генеральный штаб тоже передислоцировался в Крейцнах, и с тех пор наши шефы теряют драгоценное время на дорогу, когда хотят встретиться друг с другом. Вдобавок ко всему, — продолжали вы, обращаясь к господину Новаку, — все у нас теперь идет прахом. В Техене царит монастырский порядок, потому что того требует сам Конрад, и на решения генерального штаба не могут повлиять никакие силы извне. Там, — утверждали вы в этом же разговоре с Новаком, — мы еще могли противостоять влиянию всяких штатских профанов. Даже министры и те с трудом могли проникнуть туда. Офицеры там очень редко получали увольнительные, из рабочих кабинетов не просачивались никакие сведения, а что касается юбок, так там их совсем не было видно, так как женщин туда пускали очень и очень редко. И все это заслуга Конрада. Подобный порядок существовал и в Инсбруке, когда командиром корпуса был фон Хетзиндорф. Теперь же, — жаловались вы внимательно слушавшему вас господину Новаку, — все переменилось. Карл со своими богемными привычками и прожигатель жизни Арц превратили Баден в самый настоящий публичный дом. Если бы старый кайзер был жив, он не узнал бы свой генеральный штаб. Карла же, что ни день, беспокоят из Вены то герцогини-кокетки, то любвеобильные девы, то фаворитки из свиты. Здесь же каждый адъютант имеет при себе любовницу, здесь происходит постоянная утечка секретной информации, здесь плетутся всевозможные интриги. Словом, неразбериха, — так вы говорили, — не имеет теперь предела». — Тут Метзгер для усиления эффекта сказанных им слов сделал неожиданную паузу, а потом резко, словно удар хлыста, прозвучал его выкрик: — Прошу вас, отвечайте! Говорили ли вы все это господину Новаку?

У Марошффи даже закружилась голова от предчувствия серьезной беды. И он подавленно произнес:

— Возможно.

Майор продолжал довольно вяло, как человек, выполнивший свое самое главное дело:

— Возможно? Я надеюсь, что вы признаете сам факт, а свои объяснения оставьте при себе. Мы знаем все…

В этот момент в комнату вошел Антон, отлично вышколенный денщик. Ловко удерживая поднос на левой руке, он осторожно снял с него и поставил на столик бутылку коньяку и рюмки, положил сигары, сигареты, спички. Потом он заглянул в печь и подбросил в огонь несколько поленьев.

Марошффи наполнил рюмки, но, почувствовав запах спиртного, едва справился с острым позывом на рвоту. К счастью для него, гость отказался выпить.

Майор дождался ухода Антона и только после этого вновь заговорил:

— Скажите, Марошффи, почему вы так восторженно поклоняетесь Конраду? Или на самом деле считаете его идеальным полководцем, который заранее предвидел роковое решение итальянцев? По-вашему, Конрад имел полное право клясть бездарных господ во дворце в стиле барокко, который Мария-Терезия подарила Кауницу и в котором светский лев Меттерних вынашивал свои генеральные замыслы? С чего вы все это взяли? Разве можно ставить Конрада в один ряд с гениальным Клаузевицем? А вы делали это. Вы восторженно отзывались о его записках 1871 года, вы пели дифирамбы «прекрасной рекогносцировке», проведенной им на театре военных действий во время русско-турецкой войны, под Плевной и на Шипке. Действительно, он сумел собрать важные, имеющие стратегическое значение данные о Герцеговине, Далмации и Боснии, но разве другие не занимались тем же самым? Ведь Хетзиндорф лично побывал в Румынии, Болгарии и в окрестностях Золотого мыса. В его памяти прекрасно запечатлелся рельеф местности под Люблином, Варшавой и Ивангородом. Он собрал сведения о строительстве русскими шоссейных дорог, о состоянии их укрепленных районов, крепостей, проанализировал возможности мобилизации царской армии. Все хорошо знают, что он несколько месяцев провел в Сибири под именем помещика Гордона. Ну а Арц? Разве он не занимался тем же самым? Разве он не изучал состояние и возможности сторон на австро-итальянском театре военных действий с такой же точно скрупулезностью? Но вы-то, господин капитан, считаете, что только Конрада с удовольствием видели во дворце Бельведер на закрытых совещаниях у Франца-Фердинанда и в Шенбрунне на приеме у старого кайзера. Тогда позвольте задать вам еще один вопрос, уже не имеющий, правда, принципиального значения. Почему вы считаете карьеристом генерала Йожефа Метзгера, который, по-вашему мнению, метит на место Арца? Ведь вы, кажется, утверждали нечто подобное?

Марошффи слушал майора с окаменевшим лицом. Только огромным усилием воли ему удалось подавить подступавшую к горлу тошноту. Во время длинного монолога гостя он то рассматривал рисунок на ковре, то вслушивался в тиканье часов, то наблюдал за солнечными бликами на светлых волосах майора, гладко зачесанных назад, и не ответил ни на один из его вопросов.

Метзгер принял молчание Марошффи за признание вины и стал перечислять все новые и новые обвинения:

— Мне бы хотелось, чтобы вы внимательно меня выслушали. Как вы осмелились клеветать на нашего юного императора? Вы, конечно, помните, что говорили о нем? Нечто вроде того, что он бесцельно разъезжает по стране только потому, что любит показывать себя, выставлять на всеобщее обозрение. Что он находит необъяснимое удовольствие в похлопывании по плечу солдат, вернувшихся с фронта. Что еще в бытность свою кавалеристом он приобрел богемные замашки и привык угодничать перед дамами. Но это еще не самое страшное. Какое вам, собственно, дело до того, что Карл пять раз проваливался на экзаменах в гимназии? Почему вас так волнует прилежание, с которым император составляет генеалогическое дерево своей семьи? И зачем вам понадобилось называть «пармскую Зиту» бесцветной женщиной, которая якобы не обладает никакими женскими достоинствами? Вы даже утверждали, что эта итальянка бита втайне мечтает о троне Бурбонов, а на самом деле сводит в могилу монархию. Действительно, ее братья служат в армиях стран Антанты. Ну и что из этого? А вы на этом основании обвиняете даже духовников Зиты! Вы нашептывали на ухо господину Новаку, что они контролируют цензуру и таким образом папский нунций может сообщать Виктору-Эммануилу все, что захочет. «А этот нунций — отъявленный плут, — говорили вы господину Новаку, — этакий Казанова-пастырь, который в одном из женских монастырей Милана якобы утешал красивых, но душевно опустошенных женщин типа Манон Леско».

Метзгер пристально вглядывался в лицо капитана, постукивая себя по колену пальцами. Слова на этот раз он выговаривал четко и отрывисто:

— Новак, разумеется, все это застенографировал и преподнес в подарок Людендорфу, который, более чем вероятно, в удобный для себя момент передаст все это своим газетчикам. Марошффи, черт вас подери, вы понимали, что делали, называя Зиту дилетанствующей Макиавелли, комедианткой, которая за внешней любезностью научилась искусно скрывать блеск своих темных интригующих глаз? Ну а помимо всего прочего вы говорили о несговорчивости Карла, у которого, по-вашему, просто-таки несносный характер. «Карл во всем доверяет своим лизоблюдам, — ораторствовали вы перед господином Новаком, — и раздувается от гордости, когда его называют гениальным полководцем, непревзойденным государственным деятелем или самым великим из Габсбургов», — продолжал майор, не меняя тона. — По-вашему выходит, что Карл с удовольствием принимает все эти комплименты, но никогда при этом не смотрит в глаза говорящему, потому что совершенно не способен сконцентрировать свое внимание на каком-нибудь предмете. Вы меня слушаете? Мне хотелось бы узнать: вы действительно говорили, что Карл небрежно выговаривает отдельные слова и фразы на разных иностранных языках, но по-настоящему не знает даже немецкого, что он говорит то на саксонском, то на венском диалекте, чему научился у матушки Марии-Жозефины? Скажите, я правильно процитировал все ваши высказывания? Помимо этого, вы еще утверждали, к большой радости господина Новака, что Карл нерешителен, не способен на активные действия, не умеет ни гневаться, ни быть по-настоящему милостивым, что он страшно далек от величественных устремлений Франца-Фердинанда, от его мужественной необузданности. Карл витает в облаках, в расточаемом ему хитрыми льстецами фимиаме, что он просто-напросто марионетка, посаженная на трон, которая изредка ради поддержания собственного престижа дирижирует войсками, но по чужой партитуре. Стоит только придворным дамам угодить ему чем-либо, как у него тотчас же улучшается настроение и тогда он реабилитирует опальных полководцев, удостаивает аудиенцией миллионеров, нажившихся на военных поставках, а своим приближенным мальчишкам-аристократам раздает корпуса. По сравнению с ним настоящие полководцы парят где-то в недосягаемой вышине. По другую сторону линии фронта, то есть у наших противников, по-настоящему ценятся воинская честь, знания и заслуги. А что же здесь, у нас? Тот, кто желает добиться от его величества ордена, тут же этот орден получает. Кто хочет получить графский титул, скоро становится графом. Чернин, Андраши, Голуховски и протеже эрцгерцогов — каждый из них удостоен самых высоких наград, хотя никогда не бывал на фронте. Вот, господин капитан, какими, с вашего позволения сказать, фактами вы снабжали господина Новака, который славится отличной памятью и умением стенографировать. Надеюсь, вы не станете этого отрицать?