Читаем Приют Одиннадцати (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
Копылов Юрий Алексеевич
Копылов Юрий Алексеевич
Приют Одиннадцати
Приют Одиннадцати
Я тогда давно уже не работал в Центральном Совете по туризму. Казалось бы, такое начало не имеет никакого отношения к ткани предлагаемого мною рассказа. Однако не следует торопиться с выводами, пока не проявится смысл сказанного. Дело в том, что прежде, когда я работал в упомянутом Совете, мои отношения с Приэльбрусьем строились на административной основе. А эта основа, надо прямо сказать, была весьма плодотворной для личного употребления. Я занимал должность начальника отдела капитального строительства (ОКС) и имел большое влияние на развитие всевозможных материальных событий. Потому что сидел на капитальных вложениях, которые теперь принято называть инвестициями. В значительной степени от меня зависело, кому выделить (или не выделить) ресурсы, в которых нуждалась вся страна, в том числе и Приэльбрусье. Административная основа отношений позволяла с необыкновенной лёгкостью пользоваться принципом: я начальник, ты - дурак. Стоит позвонить по телефону, и тебе подаётся машина. Захотел покататься на лыжах, тебя пропускают без очереди на канатную дорогу и не требуют этой мелкой презренной оплаты. Проголодался, для тебя режут молодого барашка и варят его в булькающем кипятке - вкус специфический.
А когда я расстался с Центральным Советом по туризму, я продолжал регулярно ездить в Терскол (Административный центр Приэльбрусья), чтобы испытать счастье лыжного катания. Но теперь мои отношения с владельцами благ строились не на административной, а на приятельской основе. А эта основа, в свою очередь, частично зиждилась на основе того, что до перевода меня в Центральный Совет по туризму, я около пяти лет жил и работал в Терсколе, занимая скромную должность технадзора в Дирекции строительства базы отдыха, туризма, альпинизма, горнолыжного и конькобежного спорта в Приэльбрусье. Но ничто не могло продолжаться бесконечно. Многие уехали, "иных уж нет, а те далече, как Сади некогда сказал" в романе "Евгений Онегин" Александра Сергеевича Пушкина. Между прочим, должен сказать, мой тёзка. Приятельская основа, конечно, хороша, но она, увы, нередко огорчает тебя невосполнимыми потерями.
В тот год я вернулся из благополучной, зажиточной, свободной Фин-ляндии, куда был сослан последним председателем Комитета по печати СССР Ненашенским Фёдором Михайловичем по нелепому навету предыдущего председателя Подпаска Николая Борисовича, с началом перестройки отправленного Чрезвычайным и Полномочным послом в Норвегию. Ненашенский был человек жёлчный, худой, ядовитый, работал до того, как был прислан в наш Комитет, главным редактором газеты "Советская Россия", получившей в кругу либералов название "совраска". Он помещал в своей газете обличительные статьи, чем, видно, пришёлся по душе отцу перестройки Горбачёву. Я никак не мог понять, с чего этот Ненашенский так на меня взъелся.
Вообще-то недовольство со стороны начальства я ощущал всегда. И всегда говорил очередному председателю или заместителю председателя, курирующего Управление капитального строительства (УКС), начальником которого я являлся: послушайте, я за свой стул, скажу вам честно, не держусь. Если я вас не устраиваю как честный и преданный работник, то скажите об этом прямо, не кривя душой и телом. Сегодня скажете, а завтра меня уже здесь не будет. Я не стану спрашивать, отчего и почему, не буду упираться, тем более качать права, уйду и всё. Страсть как не люблю, когда на меня втихую катят бочку, непонятно в связи с чем. Но никто и никогда мне прямо не говорил, что я делаю не то и не так или в чём я ошибаюсь. Это меня, естественно, напрягало, я не мог совладать с тревожностью, которой сопровождались последние годы моей работы в Комитете.
Ненашенский привёл с собой из "совраски" в Комитет некоего Агда-мова Николая Викторовича, сделав его своим советником. Должность немного странная, но такая уж у нас страна - страна советов. А кому, сами посудите, давать начальству дельные советы, как не советнику? Такой симпатичный, обходительный, с ровным пробором, как у английского лорда, и вкрадчивым голосом, прямо душка. Умел к себе расположить с первой встречи. Как я позже узнал, он приглашал к себе в небольшой кабинет, находившийся рядом с приёмной председателя, всех руководителей подразделений и с каждым по очереди вёл доверительные беседы. А после, на основе полученных впечатлений, составлял для председателя справки, чтобы тому было легче ориентироваться, с кем ему предстоит долгое время работать.
Управление, которым я руководил, было не самым главным в Комитете по печати, поэтому я был приглашён на беседу к Агдамову одним из последних. Он так умело расположил меня к себе, что я сразу проникся к нему доверием. И разоткровенничался, как последний лопух. И незаметно для самого себя затронул опасную тему характеристик некоторых заместителей председателя, к которым я относился негативно, считая их карьеристами. Агдамов сразу насторожился, сделал стойку, как пойнтер, почуявший острый запах следа, выдержал время, чтобы я разговорился, и предложил мне елейно:
- Как хорошо вы говорите! Я никак не ожидал, что строитель может так увлекательно рассказывать. Не могли бы вы написать всё, что вы мне сейчас рассказали, на бумаге. Это моя личная просьба. Меня стала подводить память, и я, надеюсь, вы меня понимаете, не смогу, как человек новый, запомнить всё то обилие информации, которое обрушилось на меня в последнее время. Фёдор Михайлович здесь тоже человек новый, никого здесь не знает, ваши мысли помогут ему разобраться, с кем ему предстоит работать, и кто есть кто. Я вам буду очень признателен.
Я, конечно, клюнул на эту примитивную лесть, совсем как ворона в басне Крылова "Ворона и лисица". И написал. Вдобавок напечатал одним пальцем на машинке, секретарше отдавать в печать не решился. Всё же кое-какие остатки разума у меня сохранились. И отнёс своё "сочинение" Агдамову. Он меня встретил очень приветливо, просмотрел мною написанное (он был высокий профессионал и умел читать страницу целиком) и сказал:
- Как хорошо вы пишите. У вас явный талант.
Тут уж насторожился я и даже решился попросить вернуть мне мою бумагу, как-то сразу поняв, что я сделал что-то нехорошее. Но Агдамов меня успокоил, улыбаясь всеми фибрами и глядя на меня одобрительно:
- Да вы не беспокойтесь. Вашу записку, кроме меня, никто не увидит. Я даже Фёдору Михайловичу её не покажу. Я вам это обещаю. Она просто поможет мне составить свою записку. Да не волнуйтесь вы так. Скажу вам между нами, так сказать, а пропо, другие тоже по моей просьбе писали.
Он пожал мне руку очень сердечно, и я ушёл, ободренный. А после засомневался: я вроде бы сделал полезное дело, а получилось, что я доносчик, или стукач. Я об этом своём поступке пожалел, но слово не воробей, вылетело, не воротишь. Тем более слово не только произнесённое, но ещё и написанное. Обозвал себя глупым дураком и стал жить дальше.
Вот с тех пор всё и началось. Ненашенский стал меня выживать самым примитивным способом. И не посмотрел на то, что я в последнее время много болел, надорвавшись на работе, и заработал себе хронический бронхит (спасибо доктору Ликову, он меня спас). Ненашенский пригласил к себе знакомую ему журналистку из газеты "Строитель" (такая противная пигалица) и дал ей задание подготовить критический материал о работе моего Управления. И она уж расстаралась: накропала две полосы в двух номерах.
Вот уж кого я не переношу, так это журналистов. Известно: вторая древнейшая профессия. Эти щелкопёры могут излагать всем известные факты (и грамотно!), но с такими вставками и намёками, что эти факты приобретают смысл, прямо противоположный тому, который на самом деле в них заключён. Это, конечно, журналисты придумали словесную формулу "так называемый" или "так называемая". Прицепи эту формулу к любому слову, и сразу становится понятно, что в этом слове заключено что-то плохое.
Жало статьи, её квинтэссенция, красная нить, на которую нанизыва-лись пустые слова, похожие на уснувших пескарей, висящих на рыбацкой снизке, были искусно смонтированы с простейшей и печальной закавыкой из жизни народного социалистического хозяйства, а именно невыполнением плана капитальных вложений. Это было бы грустно, если бы не было так смешно. Дело в том, что план капитальных вложений не выполнялся нигде и никогда. Исключение из этого правила, возможно, составляли разве что только отрасли народного хозяйства, связанные с обороной. Да и то ещё бабушка надвое сказала, сведения об этих отраслях всегда составляли страшную тайну. Не мог же Ненашенский, человек явно неглупый, не понимать, что "так называемая" критика его журналистки является обычным фуфлом.
И только спустя ряд лет я понял, что все эти руководители боятся своих подчинённых. У каждого за душой обязательно есть грешок (бывает и крупный). И кто его знает, что знает твой подчинённый (или может узнать) о твоих грешках. И что он может сказать или написать. Лучше от таких избавляться. Но я к Ненашенскому не в претензии: я хоть увидел, как живут нормальные люди в нормальной стране. И приехал в Москву из Хельсинки на купленном там автомобиле "Жигули" ВАЗ-2101, названным в народе "копейка". Приехал и узнал, что остался без работы. А мне до пенсии оставалось около двух лет. Потыркался, потыркался, оказалось, никому такой не нужен. От своих стариков не чают, как избавиться, а нового брать совсем глупо.
Стал звонить разным знакомым, с кем приходилось общаться по делам службы, надо, думаю, как-нибудь до пенсии перекантоваться. Все сочувствуют, а предложить ничего не могут. И тут Рябцев Анатолий Петрович (дай бог ему доброго здоровьица и долгих лет жизни!), референт из аппарата Совета Министров СССР, мне говорит жутко полезным советом:
- Знаешь, - говорит, - сейчас в стране такая катавасия происходит, никто ничего не знает, что дальше будет. Но приватно знаю, что многих отправляют на пенсию досрочно. Не ты первый в таком положении оказался. Попроси Ненашенского, пусть он обратится в Управление делами ЦК КПСС с ходатайством об установлении для тебя, в порядке исключения, досрочной пенсии союзного значения. А когда бумага уйдёт, мне позвони, я прослежу, чтобы она попала в хорошие руки.
- Ой, - говорю, - Анатолий Петрович, не знаю, как мне вас благода-рить. Но только, думаю, Ненашенский Фёдор Михайлович такую бумагу не подпишет. У него на меня зуб.
- А ты попробуй. Я почему-то уверен, что он подпишет.
- А можно я на вас сошлюсь, что вы мне такой совет дали?
- Можно. Я не возражаю. Хочу тебе помочь. Мы хорошо с тобой работали и всегда находили общий полезный язык.
Уж не знаю, что на Ненашенского повлияло, может быть, совесть в нём заговорила, но только он письмо, кстати, мною же подготовленное, подписал. Я даже не стал ссылаться на Рябцева. Но тому, конечно, сразу же позвонил, как раньше договаривались.
- Вот видишь, - говорит мне Рябцев, - я тебе говорил, что подпишет, так оно и вышло. Он только с виду такой сухарь, а так он человек добрый.
И через месяц я уже был пенсионером союзного значения с персональным размером пенсии 150 рублей. Вот, думаю, теперь я человек свободный, куда захочу, туда поеду. Не знал я ещё тогда, что вскоре все мои жалкие финансовые накопления, на которые я рассчитывал прожить безбедно, исчезнут, как сон и утренний туман. Начиналась разрушительная работа перестройки, затеянная Горбачёвым. И тут мне звонит Вася Захарченко:
- Шурка, Шуруп, привет! Как ты?
- Да ничего, нормально.
- Знаешь, мне только что звонил Жиль из Парижа, просит помочь ему съездить на недельку в Приэльбрусье. А я никак не могу. Запарился с новым журналом. Не мог бы ты съездить с ними вместо меня?
- С кем это, с ними?
- Ну, с Жилем, Жаном Катленом. И ещё один с ними альпинист из Мерибеля, я его не знаю.
- Да? И Жан будет?
- Да. Что-то мне кажется, что ты сильно поглупел в последнее время.
- Правда? Это, наверное, от перестройки.
- Ну, так как?
- Что как?
- Ты что, не понял? Жиль ждёт ответа.
- Конечно, конечно, Вася, о чём разговор. Разумеется, смогу. Я теперь свободен, как птица. А что у них случилось?
- У кого, у них?
- Вася, сдаётся мне, не только я поглупел. У кого, у кого? У французов, естественно. У тебя новый журнал, я это сразу сообразил.
- А, вот оно что. Видишь ли, 26 августа 1789 года Национальным учредительным собранием была принята "Декларация прав человека и гражданина", важнейший документ Великой французской революции. Следовательно, в августе теперешнего года исполняется 200 лет этому знаменательному событию. Жиль, как всегда, охвачен пламенными идеями. Он хочет установить памятные доски с текстом Декларации на главных вершинах пяти континентов, к которым относятся Европа, Азия, Африка, Америка и Австралия.
- Что же, они и на Эверест полезут? Совсем уж спятили.
- Нет, конечно. Это чисто символический жест. Где-нибудь найдут непальскую деревушку поближе к Эвересту и там присобачат свою доску. И на вершину Эльбруса они не собираются, их цель - "Приют Одиннадцати". Кстати, первую доску они уже успели установить на Монблане. Ну, это понятно: ближе всего к Франции, да и местных альпинистов полно.
- Да, Вася, милый, конечно, я поеду. Я давно не был в Терсколе, с радостью повидаюсь с Юмом. Но только, ты знаешь, я теперь никто - пенсионэр. Позвони в Нальчик Мише Залиханову и Розе Кочемасовне. По-моему, они там пока ещё функционируют. До них разруха, возможно, пока ещё не дошла. Надо французов принять как следует. Да и повод благородный.
А пока Вася звонил в Нальчик, я занялся привычным делом: поиском средств на командировку. Раньше в этом деле не было для меня особых проблем. Просто заходил в Олимпийский комитет, там мне всегда были рады, и без проволочек оформляли мне командировку. Но на этот раз что-то случилось непонятное: гостренер, тогда им был Лёня Безруков, ставший впоследствии Председателем Олимпийского комитета, сказал мне:
- Ты знаешь, у нас сейчас денег совсем нет, не хватает даже для сбор-ных команд. Попробуй спросить в министерствах спорта.
Но в Министерстве спорта СССР и в Министерстве спорта РСФСР я получил один и тот же ответ: денег нет. Я даже задумался: а не плюнуть ли мне на эту затею, пусть Вася сам выпутывается, как знает. Однако почти сразу же сам себя устыдил: как мол тебе не стыдно малодушничать, Жиль и Жан так хорошо тебя принимали в Куршевеле, а ты, жмот, жалеешь потратить свои деньги на дорогу. И как раз тут позвонил Вася и сказал бодро:
