Читаем Приют Эсхатолога онлайн бесплатно

Вот создал журнал, он же дневник. Запретил доступ к нему кому бы то ни было. Ни друзья, ни враги теперь не смогут читать его и тем более оставлять в нем записи. Говорят, даже спамеры не сумеют узнать мой адрес. Эскапизм какой-то.

Вышел вечор на брег бурного моря. Средь замшелых скал, под дикие крики чаек, буревестников и пингвинов, устремил я взор на золотистые облака и штормящую даль. Прекрасная дева волновала мое возбужденное воображение. Ее дивный образ подобно альбатросу метался предо мною. И вот! Чу! Выхватив орлиное перо, я принялся записывать чудные строки, что сами собою просились в альбом. Вот они:

Едва лишь последняя буква легла на бумагу, как грянул гром, и с небес на скалы обрушился ужасающий ливень! Робкие пингвины бросились в щели, а один буревестник стал пробираться под мой сюртук! Чуть не склевал альбом со стихами о прекрасной даме, пернатый паразит. Отбившись от бури и птиц, я вернулся в родные пенаты, под сень прохудившейся крыши, улегся в хладную постель и долго метался в горячечном бреду. Нелегка жизнь пиита.

Я часто думаю о смерти. Потому что дом мой называется «Приют эсхатолога», и думать о чем-то другом здесь нельзя. Вот и сегодня я с самого утра думаю о ней. Наверное, потому, что заболел и мне сильно нездоровится. Проклятый буревестник не только исклевал мой альбом со стихами, но и заразил меня инфлюэнцей. Ежели я останусь жив, придется убить его камнем и разорить гнездо, иначе начнется пандемия. А ежели помру, то и пусть начинается.

По правде говоря, о девах я думаю намного чаще, чем о смерти, потому что девы прекрасны, а смерть наоборот. Тем более во время тяжкой лихорадки лучше думать о юных девах, ведь они лучатся теплом и душевной энергией, а смерть источает могильный хлад.

Стихотворное произведение, на которое покусилась больная птица, я посвятил самой прекрасной незнакомке на свете. Ее зовут Jann-Li. Я познакомился с нею с помощью программы для общения. Вообще-то мне часто пишут юные девы, я даже помню некоторые имена – Джессика, Роксана, Вероника и другие. Имена этих дев очень красивые. Они пишут мне сообщения и хотят со мною пообщаться на каком-то иностранном языке. Они мечтают, чтобы я изучил их язык вместе с ними! Так велико их желание поговорить со мною о судьбах русской поэзии.

Я понимаю, известность моя как поэта шагнула далеко за пределы моего приюта на дикой замшелой скале. Недаром лучшие издатели земли русской выпустили мои романы в стихах. Эти девы хотят погреться в лучах моей неувядающей славы. Однако же я сам не прочь погреться в тепле чаровниц! Лучше двух, трех, а то и пятерых сразу. Но у Джессик, Роксан и Вероник никакого тепла нет, у них только имена красивые.

А Jann-Li не такая. Я знаю, она совсем другая, потому что у нее странное имя. Только необыкновенные девы выбирают себе такие странные имена. Я не знаю, как выглядит эта прелестница, но думаю, что она – верх совершенства. И голос ее никогда я не слышал, но он наверняка напомнил бы мне шелест прибоя в тихий летний день.

Jann-Li так самодостаточна, что ей не нужна моя всемирная поэтическая известность, и она часто пишет мне в программу жестокие слова «нет», «забудь» и «хе». Тогда я устремляю задумчивый взор в окно, на грозовые тучи, и думаю о смерти. Печальные строфы моих бессмертных стихов унылым набатом звучат в моих ушах.

Ну вот, подумал немного о смерти и смог подняться с ложа. Пойду забивать камнями больного буревестника, дабы сварить из него целебный бульон. Только бы он еще не сдох, пернатый паразит, а то без бульона останусь.

Опять всю ночь думал о смерти. Наверное, потому, что проклятый буревестник хрипел и кашлял на соломенной подстилке, кою я соорудил для несчастной больной птицы. Хотел вчера забить ее камнями, но она так печально уставилась на меня загнанным взором, что руки с камнями бессильно обвисли.

Я принес буревестника домой и напоил травяным чаем. Потом читал свои избранные стихотворения, наполненные светом и волей к жизни, чтобы буревестник скорее поправился. Но он почему-то стал чахнуть на глазах. Видимо, птицам нужны совсем другие поводы, чтобы счастливо жить на скалах. И я догадался, что человеческие девы, восхвалениями коих полны мои творения, его не вдохновили! А стихов для птиц у меня нет! Теперь думаю над ними. Великие строфы уже стаями роятся в голове.

«Твои белые перья – словно пух лебяжий…»

«Милая птаха, покрути же гузкой…»

«Исклевала ты мозг мне, чудо ты в перьях…»

«Принес я рыбку тебе из пучин океанских…»

Что ж, полагаю, стихотерапия может получиться. А потом, когда невзгоды останутся позади, устремлю я взор в туманную даль, стоя на вершине замшелой скалы, и протяну руки со счастливою птицею в сторону восходящего солнца, и воскликну с чувством: «Лети же с миром, мой пернатый друг!».

Я чувствую, как символы прошлого медленно убивают меня. Держу в руке треснувшую, давно уже негодную флэшку с музыкой, под которую занимался сексом со своей первой девушкой – и медленно погибаю от удушья. Вижу постер с давно забытой группой, на концерт которой когда-то сходил со школьной подругой – и невидимый ледяной кинжал проворачивается в груди. Перечитываю первую строчку письма девы, с которой впервые поцеловался – и яд растворяется в моей крови.

Все, все, что я вижу вокруг себя, полно символов прошлого, и они отнимают у меня жизнь, и так каждый день, изо дня в день, дни напролет.

Все мои снимки, сделанные за годы – это «портреты Дориана Грея», только наоборот! Они живы, а я – лишь источник вечной радости для них, я истекаю жизнью под их веселыми взглядами. Не смотри на фотографии! Сожги их, дабы не возникало искушения лишний раз убедиться, как жестоко время и как много ты оставил позади. Убивает даже голограмма на водительских правах. Никогда, никогда не смотри на нее.

Все, что вызывает хоть мимолетное, но воспоминание о чувстве, событии или слове – смертельно. С каждым днем в мире все больше символов, впитавших в себя частицу моей жизни, и больше всего их рядом со мной. И я умираю под их неощутимым весом, горблюсь и тупею.

Только любовь юной девы еще могла бы вдохнуть в меня огонь, но огонь этот стал бы холодным, синим, и не согрел бы никого и ничего, кроме моего полумертвого сердца. Но даже это мне уже недоступно – ибо юным девам, чья любовь только и греет, интересны лишь спортсмены и музыканты. И все, кому за тридцать, кажутся им глубокими стариками… Возраст человека непростителен.

Где тот день, час, где тот год, в конце концов, когда передо мной осталась только одна дорога? С нее уже не свернуть, можно лишь оглянуться по сторонам и умереть еще одну тысячу раз, потому что кругом – тысяча символов прошлого, и они убивают.

Эх, друг буревестник, понимаешь ли ты меня?

Иной горячий вьюноша мог бы меня спросить: «Почему бы Вам не признаться ей в любви, сударь?» Это нелепость, господа. Во-первых, любовь к прекрасному образу слишком возвышенна, чтобы опошлять ее словами. А во-вторых, это все равно, что признаваться в любви дикому ветру. Потому что Jann-Li свободна и своенравна, как ветер, и так же равнодушна к поэтам. Удивительно уже, что она снизошла до общения со мною посредством программы. Она просто посмеется над моими дерзкими словами! И это будет подлинное везение. В общем, лучше я пока буду молчать, как мертвый пингвин.

Сегодня всю ночь в небесах происходило тревожное шевеление облаков и завывание ветра. А утром в сети Интернет возникло сообщение, всерьез опечалившее меня. Словно прочитав его вместе со мною, буревестник вылетел в окно и принялся громкими криками оповещать мир о надвигающемся урагане. Видать, недаром его так прозвали! Трепеща, я вышел на замшелый утес и устремил взор в бесконечную даль, и… О боги! Увидел там черные пятна рождественского цунами! Воистину, Интернет ничуть не хуже буревестника умеет предсказывать погоду. А уж нездоровую птицу он точно переплюнет.

Призвал я пернатого на плечо и удалился под сень прохудившейся крыши. Опять польется с потолка, вновь засверкают молнии в старых зеркалах! А главное, вновь унесет мою несчастную спутниковую антенну, коя одна моя утеха и отрада, ибо куда ж я без нее. Опять буду уныло отыскивать ее покореженный труп среди замшелых скал, вперяя взор в каждую расселину, а потом воздвигать на крыше.

Jann-Li помахала мне рукой! Так велико мое волнение, что не по порядку начал свой сбивчивый рассказ. Дело же было так. Приладив наконец спутниковую антенну на прохудившуюся крышу, я спустился под ее сень и вошел в программу. Счастье мое было безмерным! Ведь ждало меня сообщение от Jann-Li, в коем она приглашала меня подняться на замшелую скалу и устремить взор на юг, в туманную даль. Этим, собственно, я и занялся около часа назад. Взошел – и что же? Куда ни вперял я взгляд, всюду видел лишь бесплодные пустоши – буревестник же, сидя на моем плече, вертел головою вместе со мной и молчал. И вдруг! Бывшая больная птица ликующе вскричала и указала крылом на юг! И я разглядел там скопление рыбачьих домишек! Напрягши зрение что было сил, удалось мне узреть на крыше одного из них крошечную фигурку в скромном белом платьице… Это была прелестная дева, без сомнения. Она как будто также увидала меня и помахала гибкой рукою!

Ослабевшая в лихие дни птица взмыла радостно ввысь и ринулась в сторону Jann-Li (а это была, безусловно, именно она), дабы передать ей мое восхищение. Увы, увы… Крылья пернатого ослабли, и буревестник словно камень рухнул вниз, скрывшись от моего затуманенного счастьем взора!

Вот поэтому вместе с нечеловеческой радостью от лицезрения прелестной фигурки Jann-Li испытываю я и безмерную печаль. Лучше бы я привязал буревестника за лапу.

Вчера Jann-Li написала мне в программу, что больше не будет со мной разговаривать. Наверное, ей не понравилось, что я стал причиной гибели буревестника – ведь она наверняка видела, как несчастная птица рухнула в море. А может быть, была у нее и другая причина… Я шесть часов стаял на краю замшелой скалы, устремив взор в туманную даль, и трагические строки прощальных стихов бурлили в моей голове. Восемнадцать или больше раз посещала меня мысль последовать за птицею вниз, но воля к жизни победила.

Сегодня поутру случилось подлинное чудо расчудесное! По обыкновению, стоял я подле распахнутого на бурное море окна и внимал его шуму, устремив задумчивый взор в солнечные дали, как вдруг раздался несмелый стук в дверь! Изрядно удивленный, подошед я к дверям и распахнул ее. И что же? Весь израненный, побитый и почти бескрылый, стоял там и покачивался под ударами стихии мой добрый друг, вновь больной буревестник! Схватил я его на руки и прижал к сердцу, дабы выразить тем самым радость по случаю восстания птицы из мертвых. И вдруг почувствовал, что к лапе буревестника прикреплено кольцо, а к нему уже привязан бумажный свиток… Сердце мое в груди бешено заколотилось, а в глазах помутнело, словно бы тьма на миг охватила меня!

Осторожно развернув сие послание, я узрел довольно-таки крупный, многолистовой текст, местами поеденный морскими ветрами и волнами, а также погрызенный сухопутными тварями. Теперь, друзья, помыслы мои помимо поэзии и выхаживания полумертвой птицы, заняты расшифровкой этого послания с того света.

Jann-Li же, увы, больше мне не написала ни строчки, ни буковки – как и поклялась. Видимо, придется мне занести ее имя в длинный список дев, с которыми мне уже никогда не встретиться, и посвящать ей прочувствованные стихотворения, полные лирики и безмерной скорби.

Близится к завершению мой титанический труд по расшифровке таинственной рукописи, кою доставил мне мужественный буревестник. Текст написан от руки, горизонтальным почерком «насх», что серьезно облегчает перевод. Хотел было привести тут фрагмент начала, дабы всякий, кого занесла нелегкая на эту страничку, сумел оценить, что за опус попал мне в руки. А также и с иной целью – ежели кто знает имя автора, пусть пошлет мне весточку с голубиной почтою, а иначе опубликую под своей фамилией. И название уже придумал – «Следы на воде». Но потом решил, что успеется… Даром, что ли, корплю с арабским словарем?

Бури уже так истрепали мою замшелую скалу, что порою, устремляя взор в туманные дали, или же прилаживая на место павшую спутниковую антенну, мечтаю о городской тиши. Издатели опять же зазывают, ибо притомились уже слать мне гонорары натурою – солью, сухарями, юколой и проч.

Буревестник жив и здравствует, только кричит вослед товарищам, когда те гордо реют в поднебесье, и терзает рыбью тушу.

Долгие часы взирал сегодня на туманную даль, бушующие водяные валы и свободолюбивых чаек, что реяли окрест моей замшелой скалы. Ветер нещадно трепал мою лысину, жалил ледяными иглами нос, но я не уходил с вершины своего маленького мира, ибо прощался с ним навеки. Наконец он отпечтался в моей памяти с неколебимой крепостью, и тогда только я спустился в дом под замшелой скалою.

Устал прилаживать проклятую антенну, да и остался от нее уже куцый огрызок. Нынче же выкину его прочь, на растерзание гадам морским.

И буревестник покинул меня, одарив напоследок страстным поцелуем клюва в лоб. После чего я долго рыдал в печали и бинтовал череп рукавами рубах.

И Jann-Li осталась лишь в моих снах. Невзгоды принудили ее заложить свою хижину в рыбацкой деревушке алчному банку, улов же нынешней осенью оказался весьма невелик – вот и подалась прелестная дева в шумный мегаполис, подальше от скромной простоты натуры. Никогда не мелькнет уж на горизонте ее белое платьице в блестящей чешуе.

Пора и мне в новую жизнь – иначе в пасть к ненасытным издателям моих бессмертных стихов.