Читаем При дамах онлайн бесплатно

Васса Андреевна Ужова встала очень поздно и имла не только сердитый, но даже злющій видъ. Умывшись, противъ обыкновенія, совсмъ наскоро, она скрутила свою все еще богатую косу въ толстый жгутъ, зашпилила ее высоко на голов, накинула на плечи нарядный, но не очень свжій халатикъ, и вышла въ столовую, гд горничная Глаша поставила передъ ней кофейникъ, корзинку съ хлбомъ и большую чашку. Вс эти принадлежности Васса Андреевна оглянула съ враждебной гримасой, поболтала ложечкой въ сливочник, потомъ лизнула эту ложечку языкомъ, и отбросила ее черезъ весь столъ.

– Что это за гадость ты мн подала! – накинулась она на Глашу. – Разв я стану съ такими сливками пить?

Глаша нагнула голову и внимательно заглянула въ кувшинчикъ.

– Не хороши, барышня? – произнесла она печально-удивленнымъ тономъ.

– Опять ты меня «барышней» называешь? Ты знаешь, что я терпть этого не могу. Я Васса Андреевна, а не «барышня», – сердито сказала хозяйка дома. – И что это за хлбъ? Не могла чего-нибудь вкуснее выбрать?

И она расшвыряла все, что было въ корзинк, но затмъ все-таки присла къ столу, налила чашку кофе, плеснула сливокъ и принялась, хрустя своими блыми и крпкими зубами, грызть кренделекъ.

– Узнай у швейцара, нтъ ли письма, – приказала она горничной.

Глаша ушла, и вернувшись черезъ минуту, объявила, что кром газеты ничего нтъ. При этомъ она имла такой удрученный видъ, точно отъ ожидаемаго письма зависла вся ея участь.

На лиц Вассы Андреевны еще сильне отразилось дурное расположеніе духа.

– Скажи кухарк, чтобы сейчасъ създила къ Денису Ивановичу, – распорядилась она. – И пусть скажетъ, что я прошу сію минуту пріхать ко мн. Чтобы сейчасъ, сію минуту пріхалъ.

– Вы бы лучше написали, Васса Андреевна; можетъ быть, Дениса Ивановича дома нтъ, – замтила Глаша.

– Не выдумывай. Терпть я не могу писать. Пусть сейчасъ детъ.

Васса Андреевна допила кофе, съла половину крендельковъ и булочекъ, и затмъ, усвшись передъ туалетнымъ столикомъ, зажгла спиртовую лампочку, положила на нее щипцы и медленно, не торопясь, занялась уборкой своей головы.

Сложная работа эта была окончена только на половину, когда въ передней раздался звонокъ, и вслдъ затмъ изъ-подъ портьеры осторожно просунулась голова Дениса Ивановича Бобылкова.

– Не входите, здсь еще не прибрано, – поспшно крикнула ему Васса Андреевна. – Подождите въ будуар, я сейчасъ къ вамъ выйду.

– Что случилось? Вы меня перепугали, – послышался изъ-за портьеры голосъ Бобылкова.

– Ахъ, я вся разстроена. Я вамъ все разскажу, – отвтила Васса Андреевна.

Она торопливо всунула въ волосы нсколько шпилекъ, и съ расчесаной только на половину головой встала и перешла въ большой, очень модно и нарядно обставленный будуаръ. Бобылковъ, расправлявшій всми пятью пальцами передъ зеркаломъ свою висвшую жиденькой бахромой бородку, тотчасъ повернулся и подошелъ къ ручк.

Это былъ господинъ лтъ сорока пяти, средняго роста, съ лысиной и съ замтною просдью на вискахъ и въ бород. Темное, пересченное красноватыми жилками лицо его имло довольно поношенный видъ. Маленькіе, съ облзлыми рсницами глазки глядли съ плутоватою слащавостью, сквозь которую ничего не сквозило – ни ума, ни глупости, ни слишкомъ большого самолюбія, ни слишкомъ большой наглости.

– У меня съ Сатиромъ скандалъ третьяго дня вышелъ, – обратилась къ нему Васса Андреевна. – Мы съ нимъ такъ посчитались, что онъ теперь глазъ ко мн не покажетъ.

– О-о?! Сатиръ Никитичъ? – произнесъ Бобылковъ такимъ тономъ, какимъ старые любезники говорятъ съ капризничающими женщинами. – Разскажите, голубушка, разскажите…

– Да и разсказывать нечего: просто насплетничали ему про Сережу, онъ и сталъ выслживать, – отвтила Васса Андреевна.

– Ну, и что же?

– Ну, и выслдилъ. Разбунтовался, ругаться сталъ. А я ему все и выложила: какъ онъ къ Фофочк на дачу здилъ, и какъ за нее за два мсяца за коляску заплатилъ, и про то, какъ онъ Козичеву гадости про меня говорилъ – все, все ему выложила, будетъ помнить…

Бобылковъ повелъ носомъ и неодобрительно покачалъ головой.

– Скажите пожалуйста! Сатиръ Никитичъ! Кто бы могъ ожидать? Ревновать тоже вздумалъ… – проговорилъ онъ.

– Да, но вдь это нельзя же такъ, – продолжала Васса Андреевна, присаживаясь на диванчикъ и запахивая немножко позасаленныя полы своего халатика. – Не могу же я вдругъ ни при чемъ остаться. У меня дача нанята, кто же за нее платить будетъ? Коляска новая заказана, на дняхъ привезутъ – чмъ же я заплачу? Разв такъ длаютъ порядочные люди? Вы, Денисушка, должны насъ помирить.

– И помирю, мамочка, разумется помирю! – воскликнулъ Бобылковъ. – Что, въ самомъ дл, онъ глупить вздумалъ? Разв такъ обращаются съ дамами? Я его проберу.

– Вы привезите его ко мн, Денисушка. Вдь вотъ, онъ вчера цлый день глазъ не показалъ.

– Постараюсь, мамочка. Вы на меня положитесь. Я бы и сейчасъ къ нему похалъ, да вотъ, у меня дло есть. Елена Николаевна просила рдкостные часики ей показать, купить хочетъ.

Бобылковъ вынулъ изъ кармана маленькій футляръ и повертлъ его въ рукахъ.

– Какіе часики? Покажите, – полюбопытствовала Васса Андреевна.

Часики были очень обыкновенные, съ розовой эмалью и мелкими брилліантами. Но Бобылковъ уврялъ, что это чистйшій empire, которому цены нтъ.

– Елена Николаевна купитъ, она любитъ рдкія вещи, – сказалъ онъ.

– Ничего она у васъ не купитъ, потому что вы ей уже подсунули одинъ «ампиръ», – возразила Васса Андреевна. – Надули ее съ шифоньеромъ на триста рублей.

Бобылковъ всплеснулъ руками.

– Мамочка, какъ же можно это говорить! – воскликнулъ онъ. – Шифоньеръ мне отъ княгини Кувыладзе достался. И это не empire, а Louis XIV. У Маріи Антуанеты такой былъ. А часики я всего за двсти рублей отдаю: деньги очень нужны.

Ужова еще разъ раскрыла футляръ, посчитала брилліантики, пожала плечами и сказала:

– Оставьте у меня. Если Сатиръ Никитичъ прідетъ, я скажу, что купила за двсти.

Бобылковъ отобралъ футляръ и прижалъ его къ боку сюртука.

– Мамочка, не могу. Радъ бы всей душой, но не могу. Мн эти часики необходимо сейчасъ же пристроить, – возразилъ онъ. – Пока не добуду двсти рублей, я не могу никакимъ постороннимъ дломъ заняться. И къ Сатиру Никитичу създить не могу.

Ужова поморщила брови, подумала и встала.

– Ну, хорошо ужъ, давайте, – сказала она, и взявъ футляръ, вышла въ уборную, откуда черезъ минуту вынесла дв сторублевыя бумажки.

Бобылковъ съ удовольствіемъ сунулъ ихъ въ карманъ и поцловалъ Васс Андреевн руку.

– А вдь я, мамочка, не завтракавши къ вамъ прибжалъ: думалъ, вы покормите чмъ нибудь, – сказалъ онъ, почувствовавъ потянувшій откуда-то вкусный запахъ форшмака, и даже чмокнулъ губами.

– Такъ пойдемте въ столовую, мн сейчасъ завтракать подадутъ, – пригласила хозяйка.

Въ корридор Бобылковъ, завидя Глашу, поотсталъ немного, и подмигнувъ, шепнулъ ей:

– Холодненькій флакончикъ-то непремнно подайте.

И пользуясь тмъ, что у Глаши об руки были заняты подносомъ, ущипнулъ ее повыше локтя.

За «дамами» Бобылковъ никогда не ухаживалъ, но съ ихъ горничными бывалъ довольно предпріимчивъ.

Позавтракавъ очень хорошо у Вассы Андреевны, Бобылковъ взялъ извозчика и похалъ къ Сатиру Никитичу Ерогину. Всю дорогу онъ улыбался, причмокивалъ губами и весело подымалъ и опускалъ брови. Ему уже удалось заработать на часикахъ больше ста рублей, и кроме того самый фактъ ссоры Ужовой съ Ерогинымъ открывалъ ему нкоторыя дальнйшія перспективы.

Бобылковъ чрезвычайно любилъ вс такія ссоры. Можно сказать, что онъ существовалъ ими. Если бы «дамы» перестали безпрерывно ссориться съ своими друзьями, для Бобылкова въ нкоторой степени изсякли бы источники жизни. Онъ чувствовалъ себя на высот своего положенія именно тогда, когда колебались сложившіяся сочетанія, или обрисовывались новыя. Тутъ онъ былъ необходимъ. За нимъ посылали, изливали передъ нимъ душу, посвящали его во вс подробности, знаніемъ которыхъ онъ потомъ любилъ поражать и мужчинъ, и женщинъ. Онъ принималъ во всхъ этихъ длахъ живйшее, почти сердечное участіе, проливалъ бальзамъ во взволнованныя сердца, и своимъ ободряющимъ сочувственнымъ спокойствіемъ дйствовалъ на взбудораженные нервы. Случалось ему попадать въ такія горячія минуты, когда тарелки и бутылки летли черезъ его голову, и ухо его ловило почти чудовищныя въ дамскихъ устахъ словечки. Но Бобылковъ любилъ это. Онъ любилъ сознавать себя въ безпритязательной интимности съ этимъ міромъ. Ему нравилось, что «дамы» принимали его, вотъ какъ сегодня Васса Андреевна, въ грязноватомъ халатик, съ причесанной на половину головой, называли его Денисушкой, таскали съ собой въ ложу и ресторанные кабинеты, и держали его при себ на побгушкахъ.

Такое не совсмъ опредленное положеніе въ петербургской жизни Бобылковъ занималъ уже давно. Существовало преданіе, что раньше онъ былъ художникомъ; но вс помнили его не иначе, какъ въ его ныншней роли «при дамахъ». И Бобылковъ, можно думать, такъ освоился съ этой ролью, что гордился ею. Съ несомнннымъ сознаніемъ своего преимущества, онъ говаривалъ:

– Меня, батеньки мои, еще мальчишкой знаменитая Минна Ивановна въ свою ложу брала! Правда, она тогда уже не у длъ состояла.

Онъ былъ искренно увренъ, что какъ тамъ ни говори, а вотъ эта самая Васса Андреевна, или Елена Николаевна, или Фофочка Зайчикъ, – личности безспорно знаменитыя. Ему было несказанно пріятно чувствовать себя въ лучахъ этихъ столь ярко горвшихъ звздъ.

Въ его прошломъ были моменты, воспоминанія о которыхъ чрезвычайно возвышало его въ собственныхъ глазахъ.

– Когда я, батеньки мои, помирилъ покойнаго фонъ-Крезиса съ Миминой 1-й, онъ при мн ей съ рукъ на руки сто тысячъ передалъ, – разсказывалъ онъ иногда за ужиномъ. – Такъ-таки вынулъ изъ стола сто тысячъ облигаціями «Всемірнаго мореходства», и съ рукъ на руки передалъ ей. А она свернула ихъ трубочкой, и говоритъ мн: – «Ужъ вы, Денисъ Ивановичъ, позжайте со мною домой, а то я боюсь одна съ такой суммой хать». Такъ мы вмст и везли въ карет свертокъ: я его держалъ рукой за одинъ конецъ, а она за другой.

Погруженный въ такія историческія воспоминанія и въ пріятную озабоченность, Бобылковъ и не замтилъ, какъ дохалъ до подъзда дома Ерогина.

Сатиръ Никитичъ только что отзавтракалъ съ какими-то прихлебателями, которые постоянно около него терлись, и оставивъ ихъ въ столовой допивать начатыя бутылки, увелъ Бобылкова въ кабинетъ.

Наружность Сатира Никитича нисколько не отвчала его имени. Это былъ совершенно обыкновенный сорокалтній блондинъ, съ короткимъ круглымъ носомъ, голубыми глазами и подстриженной бородкой. Усы и бакены росли у него кустиками, и это придавало ему какъ будто болзненный видъ, несмотря на его плечистое сложеніе и закруглившееся брюшко.

Бобылковъ вошелъ мрными шагами, и остановившись прямо предъ Ерогинымъ, соединилъ руки ладонями, широко разставивъ локти.

– Голубчикъ, Сатиръ Никитичъ, что же это вы надлали! – произнесъ онъ своимъ полу-шутовскимъ тономъ, и укоризненно воззрился на Ерогина.

– Понимаю, понимаю: у Вассы Андреевны сейчасъ были, – сказалъ тотъ усмхнувшись и по-купечески скусывая зубами кончикъ сигары.

– Да вдь какъ же: присылала за мной, – продолжалъ Бобылковъ. – Вы ее въ совершенное разстройство привели. Право, вчуж жалко смотрть.

– Ну, и жалйте, коли вамъ больше нечего длать, – спокойно сказалъ Ерогинъ, плюхнувшись всей своей плотной фигурой на диванъ.

– Да и вы пожалйте, Сатиръ Никитичъ, – говорилъ Бобылковъ, держа предъ собой сжатыя ладонями руки. – Вдь Васса Андреевна всегда такъ сердечно относились къ вамъ…

– Э-ва! А юнкера то зачмъ же завела? – возразилъ, слегка красня въ лиц, Ерогинъ.

Бобылковъ склонилъ голову и развелъ руками, но тотчасъ опять сжалъ ихъ ладонями.

– Ахъ, Сатиръ Никитичъ, да вдь вы разсудите, что такое юнкеръ? Вдь это дитя, ребенокъ… Стоитъ ли изъ-за этого ревностью себя безпокоить? – произнесъ онъ убжденнымъ тономъ.

– Ну, подите вы! – отозвался Ерогинъ, и нсколько разъ усиленно потянулъ изъ сигары. – Съ Вассой Андреевной у меня все покончено, вы лучше и не толкуйте объ этомъ. Мы съ ней ловко посчитались.

Бобылковъ съ сокрушеннымъ видомъ слъ.

– Жалко, ей-Богу жалко, – сказалъ онъ. – Такая милая женщина, сердечная. Теперь, говоритъ, съ чмъ я осталась? Дачу дорогую наняла, коляску заказала, и какъ же это будетъ? Вамъ, Сатиръ Никитичъ, надо бы успокоить ее.

– Бросьте это. Вотъ Елена Николаевна – другое дло, – прервалъ его Ерогинъ. – Вотъ тутъ я не прочь похлопотать.

Бобылковъ словно почувствовалъ толчокъ во всемъ существ своемъ. Но онъ не подалъ виду, какъ глубоко заинтересовали его слова Сатира Никитича, и проговорилъ довольно равнодушно:

– Да, эта помоложе будетъ, и воспитанія больше. Только вдь она съ Козичевымъ.

– Эка невидаль Козичевъ вашъ. И не у такихъ отбивали, – самоувренно возразилъ Ерогинъ.

Бобылковъ плутовато прищурился на него и подмигнулъ.

– Вашу репутацію мы знаемъ, – сказалъ онъ, хихикнувъ. – А только и злодй же вы, Сатиръ Никитичъ, ей-Богу злодй. Такого баловника, какъ вы, поискать надо.

Два пальца его правой руки опустились при этомъ въ жилетный карманъ, и что-то тамъ нащупывали и перебирали.

– Мн, кстати, надо будетъ сейчасъ захать къ Елен Николаевн, дльце маленькое есть, – продолжалъ онъ. – Увидла она у меня какъ-то бирюзу замчательную, такъ купить хочетъ. Дйствительно, рдкій случай; я отъ одного персіянина за большія деньги досталъ.

И онъ вытащилъ изъ жилетки два бирюзовыхъ камня и прикинулъ ихъ на ладони. Ерогинъ взялъ ихъ по очереди кончиками пальцевъ и осмотрелъ, наморщивая складки на переносиц – Сколько? – спросилъ онъ кратко.

– Вотъ бы вамъ, Сатиръ Никитичъ, дать оправить, да поднести Елен Николаевн, – замтилъ Бобылковъ, уклоняясь отъ прямого отвта. – Она бирюзу больше всхъ камней любитъ.

– Да сколько стоитъ? – повторилъ свой вопросъ Ерогинъ.

Бобылковъ простодушно махнулъ рукою.

– Ну, что для васъ цна! Была бы охота, – сказалъ онъ. – Я, если желаете, самъ завезу къ Фаберже и велю оправить. Брилліантами кругомъ обложить…

– Пожалуй, свезите; только чтобъ не дорого все вышло, – согласился Ерогинъ.

Бобылковъ съ притворнымъ равнодушіемъ сунулъ бирюзу обратно въ жилетку, и тотчасъ сталъ прощаться.

– А Елен Николаевн я намекну объ этомъ, а? – произнесъ онъ нсколько таинственно, и снова подмигнулъ.

– Пригласите-ка ее завтра пообдать въ ресторан: вы, я, да она, – сказалъ Ерогинъ.

Бобылковъ сдлалъ серьезное лицо и задумался, какъ бы въ виду трудности и сложности предлагаемой задачи.

– Я переговорю, – многозначительно вымолвилъ онъ наконецъ, и простился.

Онъ спшилъ, зная, что Елену Николаевну Мамышеву поздне нельзя застать дома.

– Мамочка! голубушка! вдь все хорошете! – привтствовалъ онъ ее, когда она вышла къ нему въ громадной шляпк, совсмъ собравшаяся хать кататься. – Вы ужъ извините, на минутку задержу васъ, потому что дло есть.

Хорошенькая, тоненькая брюнетка очень мило улыбнулась ему. Она знала, что когда Бобылковъ заходить по длу, то всегда оказывается что-нибудь пріятное: или ужинъ, или пикникъ, или нчто боле существенное.

– Садитесь и разсказывайте, – пригласила она, и сама присла бокомъ на диванчикъ, какъ разъ противъ зеркала, на которое и направила свои слегка подрисованные глазки.

– Да что, мн изъ-за васъ Ерогинъ проходу не даетъ: врзался въ васъ по-уши, – объяснилъ Бобылковъ.